Грязь чавкала под копытами коня, но всадник этого почти не замечал. Дункан Высокий смотрел на серую ленту дороги, теряющуюся в дождевой дымке. Третий день моросило без остановки. Плащ промок насквозь, превратившись в тяжёлую свинцовую накидку. Кольчуга под ним холодила тело, несмотря на шерстяной поддоспешник. Он чувствовал, как вода стекает по шее, пробирается за воротник. Но это были мелочи по сравнению с той пустотой, что расползалась в груди, подобно ледяной корке.
Пейнвуд остался далеко позади. Дункан до сих пор слышал в голове голос межевого рыцаря, объявившего решение лорда. «Ни земель, ни службы для безземельного гиганта без прошлого. Ты пришёл ниоткуда с мечом, который, может, даже не твой. Моему господину нужны люди с именем, с родословной. Не бродяги с тракта». Дункан мог бы возразить. Сказать, что его меч честный, а рост и сила говорят сами за себя. Что он способен переломить любого, кто усомнится в его праве называться межевым рыцарем. Но он не стал. В словах лорда была злая правда, которую он сам себе повторял бессонными ночами. Он — фальшивка. Хорошо скроенная, но фальшивка. И этот секрет, долгие годы лежавший камнем на сердце, сейчас казался тяжелее старых доспехов сера Арлана.
Конь пошёл медленнее, притомившись. Дункан потрепал его по мокрой шее. «Терпи, дружок. Найдём место для ночлега. Нам не привыкать спать под открытым небом». Они уже делали так сотню раз. Вересковая пустошь, лесная опушка, заброшенный сарай. Всё, что угодно, лишь бы не ливень. Но сегодня в воздухе висел не просто запах сырости. Пахло дымом, и не трубочным, не кухонным, а тем едким, горьким запахом, какой бывает, когда горит не дрова, а постройки, просмолённые стропила, солома, человеческое жильё.
Дункан натянул поводья, прислушиваясь. Сквозь шум дождя донёсся крик. Не звериный, не птичий. Человеческий. Истошный, полный ужаса. Потом ещё один. И ещё. Он сжал рукоять меча, висевшего за спиной. Пальцы сами легли на холодную сталь. Эгг — где Эгг? — мелькнула мысль. Но через мгновение он сообразил, что мальчика с ним нет. Отрок остался в Гнезде Грифонов, под присмотром тамошнего мейстера, лечить лихорадку. Дункан выдохнул с облегчением, смешанным с горечью. Без спутника было одиноко, но сейчас он испытывал нечто похожее на благодарность судьбе. Мальчик был бы в опасности.
Он пришпорил коня, направляя его на звук. Дорога вильнула, огибая невысокий каменистый холм, и открыла картину, от которой у него застыла кровь в жилах. В низине, в излучине маленькой речушки, стояла деревушка. Дюжина домов, крытых дранкой, мельница с обвисшими от дождя лопастями, маленький септарий. Но сейчас это место напоминало преисподнюю. Три дома пылали, несмотря на дождь. Оранжевые языки лизали мокрую древесину, вздымая к небу столбы чёрного дыма. Между строениями метались фигуры. Кричали женщины. Плакали дети. И среди этого хаоса, отчётливо видимые в свете пожаров, двигались всадники. Их было не больше десятка. Без гербов, без опознавательных знаков, в разномастных шлемах и кожаных доспехах, усиленных металлическими пластинами. Грабители. Отребье, что выползает на дороги во время смуты. Один тащил за волосы женщину. Другой волок тюк награбленного добра. Третий, судя по движениям, замахивался топором на упавшего старика.
Дункан не колебался ни мгновения. Не потому что был храбрецом. Его просто так воспитали. Старый сер Арлан, сидя у походного костра, не уставал повторять: «Настоящий рыцарь не выбирает, когда ему защищать невинных. Он делает это потому, что такова его природа, мальчик. Иначе всё это — железо, клятвы, бдения в септе — пустой звон. Помни об этом, когда настанет твой час». И час настал.
С громовым кличем, перекрывшим шум дождя, Дункан вылетел из-за холма. Конь, почувствовав настроение хозяина, рванул в галоп. Грязь летела из-под копыт. Меч, который казался огромным даже в руках человека ростом под семь футов, был выхвачен из-за спины и занесён для удара. Бандиты заметили его слишком поздно. Один из них, тот, что тащил женщину, обернулся на звук копыт, его глаза расширились, когда он увидел эту несущуюся на него гору металла и решимости. Он выпустил свою жертву и потянулся к копью, но не успел. Дункан на полном скаку обрушил меч плашмя, целя не остриём, а массой, чтобы оглушить и сбросить. Разбойник покатился по грязи, потеряв сознание ещё до того, как ударился о землю.
Но другие уже опомнились. Их главарь, широкоплечий мужчина с лицом, обезображенным старым шрамом, что стягивал ему рот в вечную жуткую усмешку, рявкнул приказ. Четверо всадников, бросив грабёж, устремились к Дункану. Копьё свистнуло в воздухе, целя в грудь коня. Дункан успел рвануть поводья влево, заставляя жеребца уйти от прямого удара, и немедленно ответил, описав мечом низкую дугу. Клинок зазвенел, ударившись о железный наголовник лошади противника. Животное вздыбилось, сбрасывая седока. Второй нападавший зашёл сбоку, тыкая коротким мечом в бедро Дункана. Остриё скрежетнуло по кольчуге, пробило кожаный доспех и вошло в тело чуть выше колена.
Боль обожгла огнём, но ярость была сильнее. Дункан развернулся, игнорируя рану, которая кровоточила, заливая стремя, и нанёс рубящий удар сверху вниз. Разбойник попытался закрыться щитом, но что значил дешёвый деревянный щит против силы этого великана? Щит разлетелся в щепки. Удар пришёлся по плечу, круша ключицу. Крик боли был ему наградой.
Сражение закрутилось вихрем. Дождь усилился, словно боги решили сделать арену ещё более грязной и скользкой. Конь Дункана, умный и верный, бил копытами, не подпуская врагов сзади. Меч Дункана порхал, казалось, невесомой тростинкой, хотя каждый удар мог бы расколоть камень. Он больше не думал. Он был машиной войны, выкованной из плоти и крови. Он был щитом, заслоняющим тех, кто жался в ужасе у горящих домов. Он видел краем глаза, как женщина, которую он освободил, подхватила ребёнка и бросилась в непроглядную темень леса. Хорошо. Бегите. Я задержу их.
Главарь, видя, что его люди падают один за другим, а гигант в драном плаще не собирается умирать, пришёл в ярость. «С дороги, щенок! — проревел он. — Ты хоть знаешь, кому перешёл дорогу?!» Дункан не удостоил его ответом. Он развернул коня и двинулся прямо на него. Главарь, вместо того чтобы бежать, выхватил из-за седла боевой молот, утыканный шипами. Оружие серьёзное. В умелых руках могло смять латы, как пергамент. И этот человек явно знал, как с ним обращаться.
Первым же ударом молот обрушился на плечо Дункана, заставив того пошатнуться. Кольчуга на плече лопнула, звенья рассыпались, и Дункан почувствовал, как немеет вся левая рука. Он продолжал сжимать поводья, но пальцы почти не слушались. Второй удар он парировал мечом, но разница в массе сыграла свою роль. Рукоять меча, мокрая от дождя и крови, провернулась в руке. Меч выпал, утонув в жидкой грязи. Дункан остался безоружен на коне против закованного в броню убийцы.
«Вот и всё, великан, — оскалился главарь, занося молот для последнего, сокрушительного удара в голову. — Твои сказки кончились».
Дункан не успевал спешиться. Время словно загустело, как мёд. Он видел летящий на него молот, видел каждую каплю дождя на его шипах. И вдруг его словно ударило молнией. Память услужливо подбросила самое первое наставление сера Арлана, которое он дал ему, ещё мальчишке-оруженосцу, тренирующемуся с деревянными мечами на заднем дворе трактира. «Запомни, Дункан, — говорил тогда старый рыцарь, — оружие и доспехи — ничто. Настоящее оружие рыцаря — его тело. Его кулаки, его решимость. В бою подчас простая горсть песка или удар лбом в лицо решает дело быстрее самого острого клинка. Если тебя лишили меча, вспомни, что у тебя есть руки».
Руки. Тяжёлые, перевитые мышцами, способные натянуть такой лук, какой не согнёт и двое обычных мужчин. Дункан действовал не разумом, а инстинктом. Он бросил поводья, рванулся навстречу смерти, перехватив рукоять молота своими ладонями у самой головы главаря. Удар был остановлен в нескольких дюймах от его лица. Главарь опешил. Он не ожидал такого безумного поступка. Он попытался вырвать оружие, но стальная хватка гиганта держала мёртво.
Рывок. Молот оказался между ними. Дункан, использовав массу противника как рычаг, дёрнул на себя и вниз, одновременно посылая коня вперёд коленями. Главарь потерял равновесие. Второй, сокрушительный рывок, и молот вырван из его пальцев. Не тратя времени на то, чтобы перехватить его удобнее, Дункан просто развернул оружие в руках и, используя навершие, нанёс точный, короткий удар сверху вниз в забрало шлема. Глухой звон. Ещё один удар. Шлем вмялся внутрь. Третий не понадобился. Главарь завалился набок и мешком рухнул в грязь.
Всё смолкло. Только треск пожара да шум дождя, который вдруг показался оглушительным. Дункан сидел в седле, тяжело дыша. Левая рука висела плетью. Нога невыносимо болела. По лицу текла кровь из рассечённой брови, смешиваясь с дождём и капая на гриву коня. Он был весь покрыт копотью, кровью и грязью, фигура, вышедшая из легенд, страшная и одновременно успокаивающая в своей несокрушимой мощи.
Выжившие разбойники, те, кто ещё мог двигаться, бросились врассыпную, растворившись в дождевой завесе. Битва была окончена. Дункан сполз с коня, едва не упав, опёрся на бок жеребца. Только сейчас он обратил внимание, что к нему приближаются. Из-за деревьев, из подворотен, из всех щелей, куда попрятались жители, начали выходить люди. Старики, женщины, несколько мужчин с вилами и дубинами в руках. Они смотрели на него со смесью благоговейного ужаса и глубокой, неизъяснимой благодарности.
Вперёд вышел седой как лунь старик в рваном кожаном фартуке, видимо, деревенский кузнец. Он остановился в нескольких шагах, судорожно комкая в руках шапку.
— Сер рыцарь, — прошамкал он, кланяясь. — Мы… мы не знаем, кто ты, сир. Но ты спас нас. Спас наших женщин и детей. Если б не ты… — голос его сорвался. — Боги послали тебя, будь уверен.
Дункан хотел улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса. Он покачал головой. «Не нужно благодарностей, — он с трудом выталкивал слова. — Это мой долг. Позаботьтесь о раненых. Потушите пожары, пока дождь ваш союзник. И… помогите мне найти мой меч. Он где-то… в этой грязи».
Двое парней тут же бросились в указанном направлении и вскоре с триумфом извлекли тяжеленный клинок из лужи, отёрли его. Дункан принял меч, чувствуя знакомую тяжесть рукояти. «Спасибо», — только и сказал он. Старый кузнец тем временем осмелел.
— Сир, в деревушке нашей нет ни золота, ни богатств, чтобы достойно вознаградить тебя. Но позволь обработать твои раны. У меня есть кое-какие снадобья, а моя старуха знает толк в лечении. И… останься с нами хотя бы на ночь. Пережди дождь. Отдохни. Это меньшее, что мы можем предложить твоей милости.
Дункан согласился. Ему требовалось зашить ногу, вправить плечо и просто посидеть не под ливнем. В доме кузнеца, низком, прокопчённом, но сухом и тёплом, его усадили у очага на грубо сколоченную скамью. Жена кузнеца, сухонькая старушка с на удивление твёрдой рукой, промыла раны горячим вином и наложила повязки. Дункан стиснул зубы, но не проронил ни звука, пока она накладывала швы. Боль была привычным спутником странствующего рыцаря.
Пока он сидел, приходя в себя, кузнец, которого звали Энгель, устроился напротив. Он разглядывал перевязь и меч гостя, бережно прислонённые к стене.
— Славная сталь, сир, — уважительно произнёс он. — Сразу видно, работа мастера. И доспех… кольчуга-то хороша, хоть и побита. Ты, верно, из славного дома?
Дункан покачал головой. Момент внутренней правды всегда был самым трудным. Он знал, что эта ложь, которую он носит как знамя, рано или поздно погубит его. Но сейчас, после боя, после того, как он рисковал жизнью, а они смотрели на него как на спасителя… он не мог. Не мог принять их благоговение, зная, что оно построено на песке.
— Нет у меня дома, мастер Энгель, — тихо сказал он, глядя в огонь. — И славного имени тоже нет. Я — просто Дункан. Рос в Блошином Конце, на дне Королевской Гавани, пока один… человек не взял меня в оруженосцы. Он и научил меня всему, что я знаю. Когда он умер, я похоронил его и… взял его меч. И его звание. Межевой рыцарь. Но все посвящения, все клятвы, что я давал, я давал их только себе. Нет у меня права на то, чтобы ты называл меня «сир».
В горнице повисла тишина. Слышно было только, как за окнами догорают пожары да потрескивают дрова в очаге. Кузнец долго переваривал услышанное. Он смотрел на лицо Дункана, на его шрамы, на его честные, исполненные горечи глаза. Старуха, не проронив ни слова, подала своему мужу кружку горячего эля. Тот отхлебнул, всё ещё обдумывая.
— Знаешь, парень, — заговорил он наконец, и в его голосе не было ни осуждения, ни разочарования. Только спокойная, житейская мудрость. — Я прожил на свете шестьдесят два года. Пережил двух лордов, три голода и одну чуму. Я ковал мечи для рыцарей и подковы для их лошадей. И я скажу тебе вот что. Я видел рыцарей с именами длиннее, чем дорога до Королевской Гавани. С гербами, где звёзд больше, чем на небе. И что? Многие из них были гнилыми внутри. Они грабили нас похлеще этих бандитов, только делали это с улыбкой и по закону. А ты… ты даже не знаешь нашего имени. Но ты, не колеблясь, отдал за нас свою кровь. Ты защитил мою деревню, рискуя тем, что дороже всего, — своей жизнью.
Он подался вперёд, и взгляд его старых, выцветших глаз стал неожиданно твёрдым.
— Настоящий рыцарь — это не имя, не грамота и не доспех. Это то, что вот здесь, — он постучал костяшкой пальца по груди Дункана, прямо по сердцу. — И то, что ты сделал сегодня, — это и есть поступок истинного рыцаря. Ты дал клятву не перед алтарём, а перед лицом смерти, и ты сдержал её. Можешь хоть тысячу раз говорить мне, что ты самозванец. Для меня и для всех здесь ты — сер Дункан, Рыцарь. И точка.
Слова, простые и грубые, словно сняли с плеч Дункана неподъёмную ношу. Он почувствовал, как жжёт в глазах, и заморгал, стараясь скрыть это. Всю свою взрослую жизнь он нёс этот секрет, чувствуя себя вором, который в любой момент может быть разоблачён и с позором изгнан. Он ни разу не смел и помыслить о том, что кто-то сможет принять его таким, какой он есть, со всей его фальшью. Но этот старый кузнец, не умеющий ни читать, ни писать, за минуту дал ему то, чего не могли дать ни короли, ни лорды: осознание того, что его ценность не в прошлом, а в настоящем. Что звание «рыцарь» — это не то, что ты получаешь однажды, а то, что ты доказываешь каждым своим поступком.
Ночь прошла в полузабытьи от усталости и боли. А на утро, когда Дункан проснулся на куче соломы, заботливо накрытый старым одеялом, он увидел рядом с собой миску с овсянкой, ломоть чёрного хлеба и кружку молока. Плечо ныло, но рука уже двигалась, а повязка на ноге оставалась чистой. Он поел, впервые за долгое время чувствуя настоящий вкус еды. Затем оделся, с помощью кузнеца облачился в доспехи, которые тот даже успел подлатать умелой рукой, и вышел во двор.
Дождь наконец перестал. Солнце заливало мокрую землю жидким золотом. От сгоревших домов поднимался редкий дымок, но жители уже вовсю трудились, растаскивая головешки и спасая уцелевшее добро. В воздухе пахло мокрой золой и свежестью. Увидев Дункана, все остановились. Вчерашняя женщина, которую он вырвал из лап грабителя, подошла к нему с маленькой девочкой на руках.
— Сир, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я Элла. Это моя дочь, Лита. Не знаю, увидимся ли мы когда-нибудь снова. Но она будет знать, что жива благодаря тебе. И её дети узнают. Мы не забудем.
Девочка протянула Дункану маленький букетик полевых цветов, наспех собранных на опушке. Они были примяты и влажны от дождя. Дункан, этот огромный, неуклюжий гигант, способный сразить десяток врагов, принял букетик с величайшей осторожностью, словно это была бесценная реликвия. Он не мог вымолвить ни слова, только кивнул ей с глубокой, серьёзной нежностью. Он заправил цветы за нагрудную пластину доспеха, прямо над сердцем. Там же, где лежала главная клятва его жизни.
Энгель вывел ему коня, уже оседланного и напоенного. Жеребец выглядел бодрым, выспавшимся в сухом сарае. Кузнец протянул Дункану меч.
— Держи, сир. Я немного подправил заточку. И смазал перевязь. Дорога дальняя, а опасностей на тракте хватает.
Дункан взял меч и вдруг, повинуясь внутреннему порыву…
