Ветер на полигоне пах полынью, соляркой и разогретой на солнце глиной. Лейтенант Самойлов стоял у кромки взлётной полосы, придерживая планшет с картой, и смотрел на расчёты, суетившиеся возле пусковой установки. Где-то за его спиной ухала дальняя стрельба, но здесь, у катапульты, было почти тихо. Только гудели аккумуляторы да позвякивали ключи в руках техников.
Направляющая рейка была развёрнута на тридцать градусов к горизонту. На ней, поблёскивая матовым алюминиевым фюзеляжем, лежал аппарат. Складные консоли крыльев были ещё прижаты к корпусу, но даже в таком положении машина казалась стремительной, как хищная птица, изготовившаяся к броску.
— Изделие к пуску готово, товарищ лейтенант, — доложил старшина Гаврилюк, вытирая руки ветошью. — Телеметрия в норме, давление в пневмосистеме — восемьдесят атмосфер.
Самойлов кивнул. Он уже видел эти машины в работе — и на учениях, и в боевых условиях. Но каждый раз, когда лёгкий беспилотник с коротким реактивным двигателем срывался с направляющей, внутри что-то сжималось. Не от страха. От уважения к инженерной мысли, которая смогла уместить в три метра алюминия и композита столько силы.
Реактивный беспилотник пятого класса — это уже не любительский дрон с камерой. Это снаряд с крыльями, которому не нужна взлётная полоса в классическом понимании. Катапульта выбрасывает его в небо, как праща выбрасывает камень. Раскрытые плоскости ловят воздух, навигационный блок прокладывает маршрут, а боевая часть — та самая, что размещена в носовом отсеке, — ждёт сигнала.
— Кто сегодня в операторах? — спросил Самойлов, не отрывая глаз от аппарата.
— Сержант Калачёв. У него по этой модели двадцать три пуска без единого отказа, — ответил Гаврилюк. — Хватка у парня, дай бог каждому.
— Ну, если двадцать три без отказа, значит, будет двадцать четыре, — усмехнулся лейтенант.
Он отошёл к укрытию, сложенному из бетонных блоков и мешков с песком. Внутри уже был развёрнут командный пункт: два ноутбука, радиостанция, блок резервного питания. На экранах — карта района, метеоданные, линия маршрута, вычерченная пунктиром через овраги, лесополосы и бывшую колхозную дорогу.
Задача на сегодня была стандартной, как две капли воды похожей на десятки предыдущих. По данным разведки, в заброшенной промзоне на северо-востоке оборудован пункт временного базирования противника. Несколько единиц лёгкой бронетехники, склад с боеприпасами, антенна ретранслятора на бетонной опоре. Требовалось нанести точечный удар.
Для «Герани» с реактивным двигателем такая цель — как раз по профилю. Дальность позволяла работать из глубины своей территории, не подставляя расчёт под ответный огонь. А скорость и низкий профиль полёта оставляли противнику минимум времени на противодействие.
— Ветер северо-западный, порывы до пяти метров в секунду, — прочитал вслух Самойлов, листая вкладки на планшете. — Для нашей птички не помеха.
— Если что, поправку введём автоматически, — отозвался Гаврилюк. — Борт сам держит курс, ему порывы до восьми — не критично.
Лейтенант хмыкнул. Он знал, что за «борт сам держит курс» стоят часы работы программистов, аэродинамиков и испытателей. Знал и то, что любая автоматика ошибается. Поэтому в полётном задании всегда оставалась возможность ручной коррекции — на случай, если обстановка изменится.
— Оператору — готовность пять минут, — скомандовал Самойлов и нажал кнопку на поясе. Рация коротко пискнула, передавая вызов.
Калачёв появился через две минуты. Невысокий, сухопарый, с глазами, припухшими от недосыпа, но собранными, как у снайпера перед выстрелом. Он сел за ноутбук, подключил наушники, привычным движением поправил микрофон и пробежался пальцами по клавиатуре.
— Борт к заданию готов, координаты введены, контрольная сумма совпадает, — доложил он.
— Пуск разрешаю, — сказал Самойлов.
И секунду спустя снаружи ударил звук. Сначала — резкий хлопок пневматики, выталкивающий аппарат с направляющей. Потом — нарастающий свист, переходящий в низкий рокот. Реактивный двигатель запустился мгновенно, и беспилотник, раскрыв крылья на первых метрах полёта, ушёл в небо под острым углом.
Гаврилюк проводил его взглядом и, когда рокот растаял вдали, перекрестился украдкой, хотя никто этого не видел.
На экране оператора выстроилась колонка цифр: высота — сто восемьдесят, скорость — триста сорок, курс — три-ноль-два. Калачёв вглядывался в графики, изредка касаясь клавиш. Линия маршрута на карте подрагивала, но не отклонялась от заданной.
— Через четыре минуты будет над точкой, — сообщил он. — Захожу с юга, как планировали. Рельеф позволяет пройти по руслу пересохшей реки, там меньше шансов, что засекут визуально.
— Сколько у нас времени на поражение? — спросил Самойлов.
— Секунд двадцать от момента появления из-за гряды. Если их ПВО не спит — могут успеть сработать. Но не успеют. Скорость не та, чтоб за ней угнаться.
Лейтенант помолчал. Он смотрел на экран, где маленький треугольник медленно полз по карте, огибая отметки высот и запретные зоны. Где-то там, под этим треугольником, была земля, изрезанная колеями от гусениц, обгорелые остовы машин, растяжки и снайперские лёжки. А ещё — люди. Которые сейчас жили своей обычной полевой жизнью: чистили оружие, кипятили чай, смотрели в небо, не зная, что оттуда уже летит то, что изменит их ближайшие планы.
Но таковы правила.
Реактивный беспилотник пятого класса — не солдат и не лётчик. У него нет ни страха, ни сомнений. Он не устаёт, не отвлекается и не промахивается из-за дрожи в руках. Именно за это его ценят. Именно поэтому всё чаще и чаще расчёты получают задачи, которые раньше требовали пилотируемой авиации, риска для экипажа и долгих согласований.
— Эшелон меняю, — вдруг произнёс Калачёв. — Вижу перед собой линию лесополосы, за ней — открытый участок. Лучше подняться на двести и зайти с горки, чтобы не зацепить верхушки.
— Понял, действуй.
Треугольник на экране чуть сместился, затем ускорился. На графическом индикаторе высота поползла вверх. Самойлов мысленно представил, как аппарат, оставляя за собой тонкий след выхлопа, взбирается на невидимый воздушный холм, чтобы через несколько мгновений спикировать на цель.
В наушниках у оператора послышался щелчок — открылся канал командной телеметрии. Борт передавал картинку с бортового датчика: серая земля, тёмные пятна посадок, серебряная нить реки, изгибающаяся к востоку. Всё это мелькало со скоростью, к которой не привык человеческий глаз, но для машины подобное не было проблемой.
— К цели тридцать секунд, — отсчитал Калачёв.
Самойлов шагнул ближе к экрану. На карте уже был виден тот самый квадрат: заброшенная промзона, окружённая ржавыми фермами и бетонными плитами. Отметка склада — длинное приземистое здание с обвалившейся кровлей. Рядом — две бронемашины, обозначенные красными ромбиками.
— Цель подтверждаю, — произнёс оператор. — Заход на боевой курс.
Треугольник на карте лёг на финальную прямую. Всё, что произошло дальше, заняло меньше времени, чем требуется на вдох.
Беспилотник нырнул к земле. Реактивный двигатель бросил его вперёд, словно кто-то подтолкнул в спину. Система наведения держала отметку склада, внося поправки на ветер, температуру и влажность. Аппарат преодолел последние полкилометра по пологой дуге, пересёк условную границу цели и…
На экране вспыхнула белая точка. Секунду спустя пришёл звук — далёкий хлопок, похожий на раскат несильного грома. Потом ещё один, гулче и мощнее. Очевидно, сдетонировал боекомплект.
— Поражение подтверждаю, — ровным голосом доложил Калачёв. — Цель уничтожена.
— Возврат? — сдержанно спросил Самойлов, хотя все уже знали ответ.
— Никак нет. Израсходован полностью.
— Понял. Фиксируй результат.
Лейтенант расстегнул воротник, вышел из укрытия и посмотрел туда, куда ушла машина. Над горизонтом, в той стороне, где была цель, поднимался тонкий столбик чёрного дыма. Обычный дым, обычный рабочий момент. Ещё одна точка на карте, ещё один квадрат, о котором забудут через час.
Но именно из таких точек складывается общая картина войны. Войны, которая всё больше уходит от классических представлений о наступлениях и эшелонах, перетекая в зыбкую сферу дистанционного поражения. Здесь нет лётчика, который видит цель своими глазами. Нет бомбардировщика, который нужно вести сквозь зенитный огонь. Есть расчёт, оператор, машина и несколько минут ожидания.
И всё же не стоит думать, что это просто. Самойлов часто вспоминал, как первые месяцы работы с подобными аппаратами напоминали нащупывание дороги в темноте. Инженеры и военные тогда ещё спорили о том, как правильно применять новое оружие. Офицеры старой школы недоверчиво качали головами. Молодые операторы, напротив, быстро поняли потенциал.
Пятый класс — это не просто цифры в классификаторе. Это грань, за которой беспилотник перестаёт быть игрушкой и становится полноценным средством поражения. Лёгкий, быстрый, относительно дешёвый. Способный висеть в воздухе считанные минуты, но за эти минуты решить исход локального боя. Способный долететь до цели, на которую раньше пришлось бы потратить снаряд крупного калибра или вылет штурмовика.
Именно потому такие аппараты берут в рейды, разворачивают на передовых позициях и прячут в лесополосах. Именно потому за ними охотятся расчёты ПВО противника, а конструкторы с обеих сторон ищут способы обмануть системы наведения. Гонка технологий продолжается.
— Товарищ лейтенант, — из укрытия вышел Калачёв. — Доклад готов. Средства поражения израсходованы. Расчёт к выполнению следующей задачи готов.
— Отдыхай, сержант. Через час — смена дежурства. К тому времени подвезут следующий борт.
Оператор кивнул и отошёл к машине, где из термоса разливали чай. Гаврилюк уже распорядился освободить направляющую, выставить ограждение и доложить о расходе. Хлопотал старшина по-хозяйски, без суеты, будто речь шла не о боевом пуске, а о плановой смене оборудования.
Самойлов ещё постоял немного, глядя на небо, в котором уже растворился тонкий белый след от выпущенного аппарата. Потом развернулся и пошёл в укрытие — заполнять журнал, сверять координаты, готовить донесение.
На краю лётного поля, у ящиков с ЗИП, сидели двое молодых солдат. Они переговаривались вполголоса, и до лейтенанта долетало:
— Я думал, она больше гудит. А она как свистнет — и всё, нету.
— Ты на земле не слышал, как она над целью работает, — отвечал второй. — Мне Калачёв рассказывал: когда она с пологого входит, её за три секунды до прилёта слышно. У тех, кто внизу, даже среагировать не успевают.
— Страшно, наверное.
— А ты как думал? Война — она и есть страшно.
Солдаты замолчали. Один из них взял из ящика кусок ветоши, начал протирать клапан пневмосистемы. Другой следил за его движениями, но мыслями был где-то далеко.
Самойлов прошёл мимо, не вмешиваясь. Молодые привыкнут. Как привык в своё время он: к запаху солярки, к рёву стартующих двигателей, к колонкам цифр на экранах, к точкам на картах, которые сначала живут своей, а потом затихают навсегда. Это профессия. В ней нет места для лишних эмоций, но есть место для уважения к машине, к расчёту и к точности.
Точность — вот что отличает эту войну от прежних. Люди старшего поколения помнят ковровые бомбардировки, удары по площадям, многодневную артподготовку, после которой земля оставалась перепаханной на десятки километров. Теперь подход другой. Современная наука позволяет послать один аппарат на точку с координатами и выждать, когда система наведения сама доведёт его до цели с отклонением в несколько метров.
Но это не значит, что война стала легче. Она стала иной: сложнее логистика, плотнее график, выше требования к операторам. Каждые сутки — новые задачи, каждую неделю — новые прошивки, обновления карт, изменения методик. Тот, кто ещё год назад считался специалистом высокого класса, сегодня может отстать, если не будет учиться.
Самойлов проводил вечера за конспектами и тактическими задачами. Он знал: плох тот офицер, который полагается только на технику. Техника приходит и уходит, а расчёт остаётся. И от того, как люди обучены, как они понимают свою машину, зависит исход не одного боя.
Ближе к вечеру на полигон пришли сумерки. Стало прохладнее, потянуло сыростью с низин. Расчёт ужинал у развёрнутого стола, когда по рации прошло сообщение: через сорок минут ожидается подвоз нового комплекта. Гаврилюк распорядился подготовить площадку, проверить освещение.
— Сегодня ночью, возможно, контрольный пуск, — сказал Самойлов, откладывая ложку. — Так что не расслабляемся.
— Уже привыкли, — отозвался Калачёв. — Ночь пуску не помеха. Даже наоборот.
— Это почему же?
— В тёмное время суток визуальное обнаружение затруднено. А борту всё равно, день или ночь. Навигационная система по звёздам не работает, но инерциальная и спутниковая — с высокой точностью. Для аппарата ночь даже предпочтительней.
— Резонно, — согласился лейтенант.
Он допил кружку, убрал её в подсумок и поднялся. Нужно было идти к машине технического обеспечения, проверить, как размещены контейнеры, нет ли перекоса при разгрузке, закрыты ли разъёмы.
За его спиной темнела полоса лётного поля. За ней, далеко на северо-востоке, уже горели бледные сполохи — там шла своя работа, своя война. БПЛА различных классов сменяли друг друга в воздухе, решая задачи, о которых в открытых сводках пишут коротко и скупо.
Самойлов остановился на полпути и оглянулся. Направляющая пусковой установки была поднята, словно рука, указывающая в небо. В неверном вечернем свете её силуэт казался простым и суровым, как вся военная техника.
Он подумал о том, что через несколько лет подобные машины, вероятно, изменятся до неузнаваемости. Уже сейчас идут эксперименты с новыми типами двигателей, с искусственным интеллектом в контуре наведения, с алгоритмами группового применения, когда десятки аппаратов действуют как единый рой. Возможно, скоро оператору не нужно будет вручную вести машину даже на финальном участке. Достаточно указать район и тип цели — всё остальное сделает автоматика.
Но пока — пока есть сержант Калачёв, который смотрит на экран, пока есть старшина Гаврилюк, проверяющий давление в пневмосистеме, пока есть молодые солдаты, протирающие клапаны, — за каждым пуском стоит человек. И это, пожалуй, самое важное.
Ночной контрольный пуск прошёл штатно. Машина взмыла в чёрное небо, оставляя за собой короткий росчерк пламени. Оператор отработал в стандартном режиме: взлёт, набор заданной высоты, манёвр, заход на условную цель, уход на вторичный маршрут. Через несколько минут аппарат, выработав топливо, по команде с земли вошёл в пологую спираль и исчез с экранов.
— Связь потеряна, — доложил Калачёв. — Расчёт потери — штатный.
— Принято. Всем отбой до пяти утра. Завтра — новая задача.
Самойлов выключил планшет, аккуратно сложил гарнитуру и вышел из укрытия. Над степью стояла звёздная ночь, и вверху, пересекая созвездия, медленно мигали огоньки. Чьи — свои или чужие, — отсюда было не понять. Лейтенант не стал вглядываться. Он расправил плечи, вдохнул прохладный воздух и направился к палатке.
Утро обещало быть напряжённым. Значит, нужно было отдохнуть, пока есть возможность. Спокойный сон солдата — тоже часть боевой готовности.
А на северо-востоке, над покинутыми хуторами и перелесками, уже занималась новая заря. И вместе с ней в небо снова поднимались машины, созданные, чтобы бить точно, быстро и без предупреждения. Реактивный беспилотник пятого класса сделал своё дело и ушёл в историю. Следующий уже ждал своей очереди на направляющей.
