Запах был первым, что пробивался сквозь сон, — сладковатый, тошнотворный, с металлическим привкусом, как от ржавой воды, застоявшейся в старых трубах. Максим открыл глаза не сразу. Он лежал, прислушиваясь к тишине, пытаясь понять, что разбудило его. За окном, за плотными шторами, угадывалось серое утро. Или вечер. В последние дни время вообще стало понятием относительным.
Он сел на кровати. Пружины скрипнули — резко, как выстрел в мёртвой квартире. Восемнадцатый этаж, спальный район, обычная панелька. Раньше здесь всегда было шумно: соседи, лифты, машины во дворе, собаки, чей-то смех на балконе. Теперь тишина лежала на всём, как плотное одеяло, и нарушать её было почти страшно.
Он подошёл к окну и осторожно отодвинул штору на пару сантиметров. Город внизу походил на декорацию. Пустые улицы, перекошенные двери магазинов, тёмные витрины с выбитыми стёклами. Кое-где между машинами медленно, бесцельно передвигались фигуры. Они не были похожи на людей, которые вышли за хлебом. Одна женщина в разорванном платье стояла посреди дороги, покачиваясь, как тряпичная кукла. Мужчина в камуфляжной куртке тащился вдоль стены, волоча ногу и оставляя на асфальте тёмный след.
Максим отшатнулся от окна. Сердце забилось часто, но он заставил себя дышать ровно.
— Опять, — прошептал он.
Восемь дней. Восемь дней с тех пор, как всё пошло прахом. Или девять? Он сбился. Сначала были новости — лихорадка, вспышка в аэропорту, карантин. Потом звонки перестали проходить. Электричество мигало, но держалось. Вода из крана ещё шла, хотя уже с лёгким оттенком ржавчины. Один раз по телевизору успел появиться седой человек в форме и сказать: «Сохраняйте спокойствие. Оставайтесь в домах». Дальше — белый шум.
Максим не строил иллюзий. Он видел, как двое соседей вытаскивали из подъезда женщину с пятого этажа. Видел, как она кусалась и вырывалась, а её глаза — даже с шестнадцатого этажа было заметно в бинокль — побелели, как у варёной рыбы. Он слышал крики, выстрелы, звон разбитого стекла. Всё это длилось два дня, а потом стихло.
Он прошёл на кухню. Газовая плита ещё работала — повезло. На столе лежал десяток консервных банок, два пакета гречки, раскисшие сухари и початая бутылка подсолнечного масла. Вода — в пятилитровых бутылях и в ванной, набранная впрок. Арсенал скромный: кухонный нож, молоток, разбитая монтировка и, самая ценная вещь, туристический топорик, купленный когда-то для похода, который так и не состоялся.
Он включил конфорку, поставил воду. Когда пар начал подниматься к потолку, он впервые за утро почувствовал что-то похожее на голод. И сразу — страх, что запах еды может привлечь кого-то.
— Нет, — сказал он себе. — Они не чувствуют запахов. Наверное.
Точно он не знал ничего. Он не был ни военным, ни врачом, ни выживальщиком из интернет-форумов. Он работал администратором в автосервисе. Умел менять масло, договариваться с поставщиками и ладить с капризными клиентами. Всё это теперь не имело смысла.
Пока вода закипала, он снова вернулся к окну. Внизу, у подъезда, один из «медленных» — так он их про себя называл — стоял, запрокинув голову. Максим замер. Ему казалось, что белые глаза смотрят прямо на него, хотя это было физически невозможно. Он отступил на шаг, и фигура внизу, пошатнувшись, побрела дальше.
День прошёл, как и все предыдущие, — в бесцельном хождении из комнаты в комнату, в проверке баррикады, в попытках поймать какую-нибудь радиостанцию на стареньком приёмнике. Эфир молчал. Иногда в динамике что-то трещало, один раз ему показалось, что далеко-далеко в помехах прозвучал человеческий голос, но слова было не разобрать.
На третий день он услышал в подъезде шум. Не грохот, не визг — глухие удары, как будто что-то тяжело ступает по лестнице. Максим замер у двери, прижавшись ухом к холодному металлу. Шаги. Медленные, неровные. Потом глухой стук в дверь — не в его, а в соседнюю, через площадку. Тишина. Снова шаги. Стук. Шаги. Он не дышал.
Топорик лежал в правой руке. Деревянная рукоять стала скользкой от пота. Максим смотрел в глазок, но там было темно — света на лестничной клетке не было уже давно. Шаги приближались. Стук. Теперь уже в его дверь.
Один удар. Пауза. Второй, сильнее. Пауза. Третий, такой, что дверь задрожала. Максим отпрянул. Сердце колотилось где-то в горле. Он не издал ни звука. Прошло десять секунд, двадцать, минута. Шаги возобновились и начали удаляться. Лестница скрипела под тяжёлым телом, уходящим вниз.
Он так и простоял у двери несколько часов, пока ноги не затекли, а рука не перестала сжимать топорик.
На пятый день закончились спички. Он искал их по всей квартире, перетряс ящики, заглянул за диван, выгреб карманы всех курток. Пусто. Зажигалка, найденная на шестой день в старом рюкзаке, стала драгоценнее золота. Газа в ней было на треть, и каждый щелчок колёсика отдавался в груди тревогой.
Телефон давно сел. Он использовал его как зеркало, чтобы осмотреть ссадину на плече — поцарапался, когда перетаскивал шкаф к входной двери. К счастью, не укус. Он долго рассматривал три красные полосы, вспоминая ужасы из последних сводок. Зараза передавалась через слюну, через кровь, но, кажется, не через ржавый гвоздь. «Кажется» — слово, которое стало его постоянным спутником.
Однажды вечером он услышал крик. Живой, настоящий, полный ужаса. Он разнёсся по двору, как сирена. Максим подбежал к окну и увидел: человек, мужчина в белой рубашке, бежал через детскую площадку, петляя между качелями и песочницей. За ним, спотыкаясь, но неумолимо, двигались трое. Один из них был подростком с рюкзаком за плечами — только голова была вывернута под неправильным углом.
Мужчина бежал к подъезду. Максим видел, как он врезался в железную дверь, как дёргал ручку, как обернулся. Трое уже настигали. Мужчина заорал — протяжно, безнадёжно. Потом он побежал вдоль дома, к арке, и скрылся из виду. Один за другим «медленные» последовали за ним, не ускоряясь и не отставая. Их ходьба была как метроном — безжалостная, неотвратимая.
Максим отошёл от окна. Его тошнило.
На седьмой день он впервые покинул квартиру. Воды оставалось меньше половины последней бутылки, и он понимал, что либо он выйдет сейчас, либо через пару дней у него не будет сил даже спуститься по лестнице. Решение он принял утром, глядя на пустую бутылку в руке. Пора.
Сборы были короткими. Рюкзак — старая школьная сумка сына, из которой он вытряхнул тетради и пластилин. Туда легли: консервы, сухари, фонарь с почти севшими батарейками, молоток. Топорик он взял в руку. Дверь открыл медленно, на несколько сантиметров, и прислушался. Тишина. Тёмный провал лестничной клетки пах пылью и чем-то гнилостным. Максим переступил порог.
Он шёл по лестнице, стараясь ступать на носки, хотя понимал, что в полной темноте это мало что меняет. Вдоль стен — тёмные пятна, не хотелось думать, от чего они. Перила дрожали под рукой. Каждый пролёт казался враждебным, чужим. На площадке седьмого этажа он остановился: внизу послышался шорох, будто кто-то проводил рукой по стене. Максим затаился. Шорох продолжался, тихий, монотонный. Он прижался спиной к двери чьей-то квартиры.
Прошло несколько минут. Шорох стих. Он выдохнул и двинулся дальше.
На четвёртом этаже он едва не упал — нога зацепилась за что-то мягкое. Сердце ухнуло вниз. Фонарь включать не хотелось: свет — это риск. Он опустился на корточки и протянул руку. Пальцы наткнулись на ткань, холодную, влажную. Он отшатнулся, вскочил, с трудом подавив крик.
Первый этаж встретил запахом — тем самым, сладковато-тошнотворным, который он почуял ещё в своей квартире. Дверь подъезда была приоткрыта. Между створками застрял кусок стекла, и в образовавшуюся щель пробивался блёклый дневной свет. Максим замешкался на последней ступеньке. За дверью — двор. Во дворе — они.
Он выглянул, прижимаясь к косяку. Ближайшая фигура стояла у песочницы, метрах в десяти, спиной к нему. Покачивалась. Вторая медленно ходила кругами у перевёрнутой лавочки. Третьей не было видно.
Он сделал шаг. За спиной хрустнуло стекло. Фигура у песочницы начала поворачиваться. Медленно, очень медленно. Максим рванул влево, к арке, ведущей в соседний двор. Он бежал низко, пригнувшись, как учили в каких-то фильмах. Топорик был зажат двумя руками. Уши ловили каждый звук: шлёпанье ног по асфальту, шорох, далёкий стон. Он не оборачивался.
За аркой открылся небольшой внутренний дворик с магазином «Продукты». Стеклянные двери разнесены вдребезги. Внутри — темно, как в пещере. Максим пересёк двор в несколько длинных прыжков и проскользнул внутрь, надеясь, что за ним не увязался никто из тех, у песочницы.
Внутри было тихо. Пахло гниющими фруктами и кислым молоком. Пол усеян обёртками, разбитыми бутылками, рассыпанным рисом. Он огляделся. Полки магазина изрядно опустошены, но на дальней, у стены с молочными холодильниками, ещё что-то оставалось. Он двинулся туда, внимательно глядя под ноги.
За стойкой кассы кто-то лежал. Максим остановился. Человек не двигался. Из-под его тела растекалось тёмное пятно, которое в темноте казалось последней тенью. Максим обошёл тело по широкой дуге, не сводя с него глаз. Оно не ожило.
Он набрал то, что смог найти: пару банок фасоли, пакет сушёных бананов, бутылку сладкой воды с осадком. Всё складывал в рюкзак, стараясь не шуметь. Вода. Ему нужна была вода, которая не кончилась через день. Он вспомнил, что в подвале магазина мог оставаться склад, и сердце заколотилось с новой силой. Спускаться в подвал — безумие. Но без воды — верная смерть.
Он стоял у чёрного хода, сжимая фонарь в левой руке, и решал. Тьма за дверью казалась живой, дышащей. Максим щёлкнул выключателем фонаря. Слабый, дрожащий луч прорезал темноту. Ступени вниз, бетонные, покрытые слизью. Он начал спускаться.
Запах усилился. Теперь он был не просто неприятен — он давил на лёгкие, как плотный туман. На нижней площадке Максим повернул луч влево, вправо. Склад был за металлической решётчатой дверью. Она оказалась не заперта, только прикрыта. Стоило коснуться её, как петли издали противный визг. Максим замер, вжал голову в плечи.
Тишина. Он прошёл внутрь.
Ряды полок, коробки, пластиковые бочки. В углу — штабель бутилированной воды. Несколько пятилитровых, две двадцатилитровые. Максим почувствовал такое облегчение, что на мгновение прикрыл глаза. Потом в темноте, слева от него, что-то сдвинулось.
Он знал, что не должен включать фонарь на полную мощность, но луч сам метнулся на звук. На полу, среди пустых коробок и рассыпанной макаронной упаковки, сидела девочка. Лет десяти, не больше. Она смотрела на него огромными тёмными глазами, в которых отражался свет фонаря. Грязное лицо, спутанные волосы, коленки в ссадинах. Она не двигалась.
Максим заговорил первым, хотя горло пересохло:
— Ты… ты живая?
Девочка кивнула. Потом тихо, почти шёпотом сказала:
— Я прячусь.
Он подошёл ближе, не опуская топорик. Всё в нём кричало об опасности, о ловушках, о непредвиденных поворотах. Но девочка выглядела настоящей. Слишком худой, слишком тихой, но настоящей.
— Я Максим, — сказал он, присаживаясь на корточки. — Ты одна?
— Уже да, — ответила она. — Мама… ушла.
В этом «ушла» было слишком много всего. Он не стал расспрашивать.
— Есть хочешь?
Девочка снова кивнула, и в её глазах блеснули слёзы, которые она, казалось, сдерживала уже несколько дней. Максим достал из рюкзака пакет с сухарями, отломил половину, протянул ей. Она взяла двумя пальцами, как стеклянную вещь, и начала грызть осторожно, маленькими укусами.
— Я не уйду без тебя, — сказал он, и сам удивился твёрдости своего голоса.
Она подняла на него взгляд. Наверное, она слышала много обещаний за последние дни. Но этот человек хотя бы не кричал и не убегал. Пока.
Они наполнили две пятилитровые бутылки светлой воды, насколько позволял запас, и начали подниматься. Девочка держалась за лямку его рюкзака, как за спасательный трос. Наверху, у чёрного хода, Максим выглянул наружу. Двор был пуст. Только ветер гонял обёртку от шоколадки по потрескавшемуся асфальту.
Они пошли. Он — впереди, с топориком наготове; она — позади, семеня, стараясь не отставать. Обратный путь занял вдвое больше времени. Приходилось прятаться за машинами, за мусорными баками, в подъездных нишах. Один раз прямо перед ними из переулка вышла фигура в разорванной куртке. Максим толкнул девочку за контейнер и сам присел. Они слышали, как шаркают шаги, совсем близко. Девочка закрыла рот ладонью. Максим считал про себя. До ста. Потом ещё до ста. Когда шаги стихли, он выдохнул.
Дома, в квартире, он впервые за много дней закрыл дверь с чувством, похожим на облегчение. Девочка стояла посреди прихожей и смотрела по сторонам, будто не до конца верила, что стены, запертые двери и тишина могут быть безопасными.
— Как тебя зовут? — спросил Максим, опуская рюкзак на пол.
— Аня, — ответила она.
— Ну что, Аня, — он устало улыбнулся, — добро пожаловать в крепость.
Она не улыбнулась в ответ, но в её глазах появилось что-то новое, едва уловимое. Может быть, тень надежды.
Они разделили банку фасоли на двоих. Ели из одной тарелки, молча, прислушиваясь к городу за окном. Максим налил Ане воды в кружку, и она выпила её залпом, не отрываясь. Он налил ещё. Потом он отдал ей диван, а сам постелил на полу, у входа, где можно услышать шаги.
Ночью Аня вскрикнула во сне. Максим проснулся мгновенно, рука нащупала топорик. Луна пробивалась через щель в шторах, и в полосе света было видно, как девочка мечется, что-то бормочет. Он не стал её будить. Просто сел рядом, привалившись спиной к стене, и просидел так до рассвета.
На следующий день они разобрали его припасы, пересчитали. Вдвоём ресурсы таяли быстрее. Выходить снова было рано, но он понимал — надолго не хватит. Он научил Аню задвигать шкаф к двери, если он вдруг не вернётся. Показал, как держать нож, не порезавшись. Она слушала внимательно, с той серьёзностью, с какой дети слушают только в моменты настоящей опасности.
Потом он взял рюкзак и сказал:
— Мне нужно выйти. Займёт пару часов. Ты останешься здесь.
Аня покачала головой:
— Я с тобой.
— Нет. Так безопаснее.
— Я не хочу одна, — её голос дрогнул. — Пожалуйста.
Он смотрел на неё и видел не просто девочку, а собственный страх одиночества, который преследовал его все эти дни. Если она попадёт в беду, он не простит себя. Если оставит её здесь и не вернётся, она умрёт от жажды. Если возьмёт с собой — они оба рискуют.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Держись рядом. Не отходи ни на шаг. Слушайся беспрекословно.
Она кивнула, взяла маленький кухонный нож, который он ей дал, и они вышли.
Идти решили на север, в сторону торгового центра — туда, где до катастрофы был продовольственный гипермаркет. Но город был уже не тем, каким он его помнил. Улицы перегорожены брошенными автомобилями, окна первых этажей заколочены, на некоторых — белые простыни с надписями, уже неразличимыми. Ветер носил мусор. Где-то громко хлопала дверь.
Они шли дворами, прятались за гаражами. На перекрёстке увидели колонну «медленных» — человек десять, бредущих по проезжей части в одну сторону, как паломники. Максим прижал Аню к стене, и они стояли не дыша, пока шествие проходило мимо. Один из них, женского пола, с оторванным рукавом, на секунду остановился, повернул голову. Мёртвые белые глаза смотрели сквозь них. Или на них. Потом она пошла дальше.
В гипермаркет пробраться не удалось: входы завалены тележками и мусором, внутри слышны были какие-то звуки — то ли стон, то ли скрип. Максим не стал испытывать судьбу. Вместо этого они обошли задний фасад и наткнулись на подсобку с открытой дверью. Внутри, к счастью, было пусто. Пахло старым хлебом. Они набрали пачки макарон, консервные банки, пакет печенья и, впервые за долгое время, банку ананасов, на которую у Ани загорелись глаза.
Когда они возвращались, начался дождь. Тёплый, летний, с редкими раскатами грома. Максим повёл Аню под широкий козырёк старого кинотеатра. Они сидели на ступеньках, жуя печенье, и смотрели, как потоки воды моют улицу.
— А твоя семья? — спросила Аня.
Максим долго молчал.
— Жена и сын уехали к бабушке, когда начались беспорядки. На дачу. Я должен был приехать к ним через два дня.
— Ты знаешь, где они?
— Знаю, — сказал он, глядя в дождливую даль. — В сотне километров отсюда. За городом. Может, там тише.
— Мы туда поедем?
Он повернулся к ней. В её лице было столько серьёзной, недетской надежды, что у него кольнуло в груди.
— Может быть…
