Пять хвостов Как совмещать заботу о маме-лягушке и питомцах и совмещать всё без чувства вины. Узнайте 5 практических советов для заботы о близких — начните сейчас!
Оранжевый свет настольной лампы мягко ложился на стопку нестираных полотенец, на чашку с давно остывшим ромашковым чаем и на распущенные пряди волос, цвет которых напоминал припорошённый пеплом клён. Лера сидела, поджав под себя одну ногу, и задумчиво водила пальцем по краю блюдца. За окном, в темноте спального района, редкие фонари рисовали на мокром асфальте размытые золотые дорожки. Где-то на кухне мерно капал кран, отсчитывая секунды, которые у Леры всегда утекали сквозь пальцы — как песок, как чужая молодость, как мамины туфли, вечно оказывающиеся не в той прихожей.
Она прикрыла глаза. Четыре хвоста — четыре привычных тепла — уже спали, свернувшись на диване: один свешивался с подлокотника, подрагивая во сне, другой укрывал её босую ступню, третий обнимал спинку кресла, четвёртый лежал рядом с телефоном, который тревожно мигал зелёным огоньком непрочитанных сообщений. Лера любила это время суток, когда квартира наконец затихала, и можно было мысленно пересчитать всех, кто от неё зависит. Не по обязанности, а по странной, давно сросшейся с рёбрами нежности. Но именно в такие минуты пятого хвоста не хватало острее всего.
Пятый был не совсем её. Хвост номер пять имел привычку появляться без предупреждения, пахнуть весенней сыростью, валерьянкой и лаком для волос. Хвост номер пять звонил в самое неподходящее время, требовал внимания, бесцеремонно переворачивал квартиру вверх дном, скандалил из-за немытой кружки, а потом засыпал под одеялом, занимая ровно три четверти кровати, и становился совершенно беззащитным. Хвост номер пять принадлежал маме.
Формально, конечно, хвостов у Леры было, как и у большинства людей, ни одного. Но в их семье слово «хвост» давно обросло собственным, почти магическим значением. Хвостами они называли всё, что тянется следом, обвивает запястья, требует участия, ждёт кормёжки, ласки, прогулки. Хвостами называли четыре кошачьи сущности, обитавшие в квартире. Четыре пушистых существа с разными характерами, повадками и биографиями. И Лерина мама, которая при всём своём возрасте оставалась пятым, самым непредсказуемым, филигранно-капризным и трогательно-неугомонным хвостом.
Матушка любила одна фраза, которая появлялась в доме неожиданно, как гроза в конце августа: «Я — лягушка-путешественница!» Эти слова означали, что в ближайшие сорок восемь часов всё пойдёт не по плану. Что мамин паспорт снова окажется в самой неожиданной сумке, что в прихожей вырастут горки каких-то пакетов, что телефон разорвётся от звонков в агентства по продаже железнодорожных билетов, а к Лере перейдёт новая смена — ухаживать за квартирой, капризными батареями, фиалками, почтой, показаниями счётчиков, рассадой на балконе и, главное, за четырьмя котами.
В детстве Лера воспринимала мамины «превращения» с восторгом. Лягушка-путешественница возвращалась с растрёпанными волосами, пахла вокзалами, привозила с собой карамельки из каких-то немыслимых городов, шуршащие карты, брошюры о скитах и фарфоровые колокольчики. Лера сидела на кухне, слушала истории про незнакомых попутчиков, про купе, про перестук колёс, а мама, уставшая, но сияющая, наливала себе чай с коньяком и говорила, что самое главное в жизни — не сидеть на месте. Тогда Лера не понимала, почему эти слова отзываются в воздухе такой странной, тягучей грустью, словно мама не просто уезжает, а убегает от чего-то, что нельзя догнать.
Потом было её собственное взросление. И Лера, сама того не заметив, стала тем человеком, который остаётся. Остаётся с котами, с чужой тоской, с нераспакованными мамиными чемоданами, с неизрасходованной нежностью, которую надо куда-то пристроить.
В тот вечер пятого хвоста в квартире не было. Матушка снова сорвалась с места: ей пришло приглашение от давней институтской подруги, которая перебралась в Плёс и открыла там маленькую гостиницу для художников. Плёс! Лера набрала в лёгкие воздух, когда услышала это слово. Но спорить не стала. Спорить с лягушкой-путешественницей — всё равно что уговаривать дождевую тучу не закрывать солнце.
Четыре тёплых кома лежали на диване. Лера пересчитала их взглядом: Кнопа, толстая лукавая ревнивица; Пельмень, бывший подвальный боец с разорванным ухом; Серафея, белоснежная аристократка, которая не отличала съедобное от декоративного; и Шершень, рыжий сгусток неврастении, влюблённый в пылесос. Все четверо были пристроены, накормлены, вычесаны, ухожены. Но Лерины плечи всё равно ныли так, словно по ним полчаса топтался невидимый слон. Пятый хвост ложился на плечи невесомо, но крепко.
Телефон снова мигнул. Мама писала, у неё было плохо с пунктуацией, зато отлично с драматизмом: «Леля я доехала тут дождь и смерть как хорошо пахнет мокрыми яблоками встретили мать его художник пьет чай с полынью даже коты местные ходят как лорды». Лера улыбнулась одними уголками губ. Потом написала: «Квартира в порядке. Твои цветы живы. Пельмень стащил со стола мой сэндвич. Я скучаю». Мама не ответила — наверняка уже спала, свернувшись калачиком на чужой кровати, сняв туфли под прямым углом к стене.
Лера встала, прошла на кухню, сняла с крючка поводки? Нет, не поводки. Просто пакет с мусором. Она накинула ветровку, вышла на лестничную клетку, постояла минуту у почтовых ящиков. Соседка с пятого этажа спустилась за хлебом, кивнула. Лера вежливо улыбнулась, хотя внутри что-то сжималось: ей казалось, что все видят, как у неё из-под воротника торчит невидимый пятый хвост — мамин — и как тяжело его нести по ступенькам.
На улице пахло мокрой листвой, бензином, приближающейся осенью. Лера шла вдоль дома, засунув руки в карманы. Мимо пробежала девушка с эрдельтерьером. Пёс потянул её в сторону кустов, принюхался, взглянул на Леру с виноватым дружелюбием. Лера вздохнула. Прогулки. Мамин хвост тоже почему-то нуждался в «прогулках». Когда лягушка-путешественница бывала дома, Лера два раза в день выводила её во двор, как маленького, немощного щенка, который отказывается ходить один. Мама шла рядом, опираясь на локоть дочери, и рассказывала бесконечные истории из своего прошлого — про то, как танцевала на набережной в Ялте, как потеряла босоножку в поезде, как её чуть не унёс в море шторм в Феодосии. Лера слушала, поддакивала, ловила маму на совсем не логичных переходах от одной истории к другой. Эти два круга по двору — утром и вечером — были её ежедневным подвигом, её маленькой жертвой, её изматывающим, странным, интимным ритуалом.
Иногда соседки, присевшие на лавочке у подъезда, смотрели на них с умилением: «Вот ведь дочка — вся в мать, такая же непоседа, всё гуляют…» Лера тогда сжимала мамин локоть крепче. Она не была непоседой. Она была корневой системой, которая держала на себе всё их хрупкое, бессмысленно прекрасное, неумолимо разросшееся дерево.
Вернувшись домой, Лера сняла обувь, включила чайник, села на корточки перед холодильником и принялась изучать запасы. Мамин хвост надо было «кормить». Не в том смысле, что мать без Леры умерла бы с голоду. Но, приезжая домой, та всегда смотрела в холодильник с видом избалованной гурманки. Лягушка-путешественница не признавала железнодорожную курицу, казённые пирожки с ливером и батон с сыром. Ей требовались изыски: запечённая свёкла с козьим сыром, овощной суп-пюре, груши, фаршированные рикоттой. Уезжая, она могла не переживать о еде. Но Лера переживала за неё. И потому в морозилке всегда лежали контейнеры с супом, порционно разложенные, подписанные неловким, почти детским почерком: «маме», «маме-2», «тыква», «курица».
Чайник щёлкнул. Лера заварила себе чабрец, уселась за стол. Коты, почувствовав, что хозяйка на кухне, начали потягиваться один за другим и сползаться к её стулу, как мохнатые магнитные стружки. Кнопа первой запрыгнула на колени. Пельмень уселся у батареи, сделав вид, что пришёл исключительно для поддержания миропорядка. Серафея вспрыгнула на подоконник и принялась демонстративно вылизываться. Шершень устроился на стопке старых газет и уставился на Леру с выражением вселенской скорби.
— Ну что, мои хорошие, — прошептала Лера, почесывая Кнопу за ухом. — Четверо. Вас четверо. А я всё равно чувствую, будто пятый где-то скачет по лужам и ловит стрекоз.
Она не сразу поняла, что улыбается.
Ночь прошла беспокойно. Снилось то, что снилось ей время от времени: длинный железнодорожный мост, под ним чёрная вода, а мама идёт по перилам, раскинув руки, и вся она — воплощение лёгкости, свободы, безрассудства. Лера стоит на берегу, колени дрожат, она кричит, но звука нет, — а мама оборачивается, и у неё лягушачья улыбка до ушей, широко расставленные глаза, и она весело квакает, зовёт прыгнуть следом. Лера просыпается в холодном поту и первым делом тянется к телефону: проверить, прислала ли мама утреннее сообщение.
Сообщение было. В половине шестого утра, с ошибкой: «Не спится. Тут туман как сметана. Ходила на гору. Видела зайца. Живи ка красиво». Лера прижала телефон ко лбу. Полежала так несколько секунд. Потом встала, открыла форточку, впустила сырой утренний воздух. Коты потянулись за ней, как тени, как хвосты — мягкие, бесшумные, всё понимающие.
Утро потекло по привычному руслу. Покормить четырёх. Проверить растения. Выпить кофе. Написать маме, что заяц — хороший знак. Ответить на письмо МФЦ. Позвонить тёте Рае, маминой двоюродной сестре, которая звонила раз в три дня и спрашивала, как «наша путешественница». Соврать, что всё замечательно. Пережить короткий укол раздражения от того, что все считают Леру чем-то вроде диспетчера при маминой подвижной жизни. А потом заняться самым важным — «пообщаться» с четырьмя.
Это слово тоже было из семейного лексикона. Мама в детстве говорила: с животными надо пообщаться, у них тоже есть свои взгляды. И Лера общалась. С Кнопой — о ревности и о том, что миска Сефеи не вкуснее. С Пельменем — о правилах приличия, о том, что нельзя залезать в пакет с гречкой. С Серафеей — о гордости и о том, что вырванная из глотка подушка не делает её королевой. С Шершнем — о бессмысленности войн с пылесосом. С мамой общаться было сложнее. Мама слушала, но через минуту переводила разговор на себя. Мама соглашалась, но поступала по-своему. Мама требовала участия, но не выносила контроля. Дистанция в несколько сотен километров иногда спасала их обеих от вспышек, о которых потом было стыдно вспоминать.
Лера налила кофе, села с кружкой на подоконник. За стеклом барабанил дождь, капли сползали по стеклу, как живые. Во дворе женщина с детской коляской бежала к подъезду, прикрывая младенца пакетом. Где-то на седьмом этаже играли на фортепиано — одно и то же упражнение, раз за разом. Лера прикрыла глаза и попыталась представить, что мама сейчас делает: наверное, стоит на крыльце той гостиницы, курит тонкую мятую сигарету, укутавшись в палантин, и смотрит на мокрые волжские склоны. Ветер треплет её крашеные рыжеватые волосы. На лице — покой, который бывает только у человека, сбежавшего от ответственности. И Лера не злится. Она устала злиться ещё в юности. Она просто скучает.
Обед прошёл в тишине. Лера приготовила себе пасту с кабачками, но есть не хотелось. Она сидела над тарелкой, как над невыученным уроком. Четыре хвоста поочерёдно подходили, пытались пристроиться рядом, оставить немного своей шерсти на краю стола. Однажды, когда Лере было пятнадцать, она спросила маму, зачем та снова уезжает, ведь дома тоже хорошо. Мама сидела в прихожей, на лавке, натягивая сапог, и сказала фразу, которую Лера запомнила навсегда: «Дома — это когда есть куда возвращаться. Я за этим и езжу». Тогда Лера не поняла. А теперь, спустя почти двадцать лет, поняла слишком хорошо.
Вечером она занималась «прогулкой» на балконе. Нет, мамин хвост гулять было нельзя — он путешествовал сам. Но оставались коты. И пусть ни одного из них не требовалось выгуливать на поводке, Лера выносила их на застеклённый балкон по одному, давала подышать, посмотреть на вечерний двор, на шапки тополей, на дрожащие пятна света от окон. Это был ее способ гулять с теми, кого она любила. Гулять без маршрута, без цели, просто быть рядом.
В один из таких вечеров, стоя на балконе с Пельменем на руках, Лера вдруг отчётливо осознала: пятый хвост — это не бремя. Это судьба. Это наследие. Это бесконечное, сбивающее с ног, но всё-таки тёплое продолжение её самой. Мать живёт в ней, как река живёт в своих рукавах. И когда лягушка-путешественница в очередной раз срывается с места, Лерин пятый хвост — тоска, тревога, ожидание — становится невидимым спутником, который нужно кормить письмами, поить звонками, выгуливать воспоминаниями.
В то воскресенье мама вернулась неожиданно, как всегда. Позвонила из такси, сказала, что они уже подъезжают к их двору. Лера металась по квартире, как ураган: накинула на диван плед, убрала с пола носок Пельменя, быстро приготовила ей чай с чабрецом, поставила на стол вазочку с ирисками — мама их любила с детства, хоть и уверяла, что зубы уже не те. Раздался звонок в дверь. Коты ринулись в прихожую, как стая маленьких призраков. Лера отперла замок, впустила в дом запах дороги, вокзального воздуха и того самого лака для волос.
На пороге стояла мама. Немного уставшая, с влажными от дождя волосами, с сумкой, которая была явно тяжелее, чем при отъезде. Она улыбалась. В её улыбке было столько всего: и вина, и нежность, и досада, что дочь снова выглядит бледнее обычного.
— Ну что, лягушатник, — сказала мама, ставя сумку, — я привезла тебе сушёных яблок, один билет на выставку, которую мы не посмотрим, и зайца. Заяц, правда, остался в лесу, но привет передавал.
Лера не выдержала, обняла её, уткнулась лицом в шерстяной ворс маминого пальто, вдохнула запах чужого города, и почувствовала, как что-то в груди медленно разжимается. Как невидимый пятый хвост, наконец, с облегчением опускается с её плеч и ложится рядом, на родной пол, довольно подметая дорожную пыль.
Вечером они пили чай на кухне. Четверо сидели рядом, слушали, переглядывались, мяли своими боками тёплые поверхности. Мама, прихлёбывая с блюдечка, как её научили в какой-то глухой деревне, рассказывала про Плёс, про туман, про художника, который пил чай с полынью и писал мамин портрет в три часа ночи. Лера смеялась, спрашивала, флиртовал ли он, и мама отмахивалась, краснея, как институтка. Потом они замолчали. По радио передавали прогноз погоды. Кто-то из котов громыхнул миской в коридоре. Мама потянулась через стол, накрыла Лерину руку ладонью, сжала.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Что ты есть. Что ты ждёшь. Это, наверное, эгоистично — вот так бросать всё, а ты тут… одна.
Лера покачала головой:
— Я не одна. У меня четверо. Но с тобой их пятеро.
И мама улыбнулась, по-настоящему, той самой улыбкой, ради которой можно было нести на плечах любые невидимые хвосты, выгуливать их под дождём, кормить из ладони тёплыми словами и каждый раз — каждый раз! — прощать.
