Солнце над Королевской Гаванью висело низкое, багровое, словно свежая рана на брюхе умирающего зверя. Лучи его скользили по черным камням Драконьего Камня, высвечивая каждую трещину в древней кладке, но не давали тепла. Ветер с Узкого моря пах солью и чем-то гнилостным, как дыхание давно почившего левиафана. В тронном зале, вырезанном в самом сердце вулканической скалы, гуляли сквозняки, заставляя факелы метаться в железных кольцах, отбрасывая на стены пляшущие, неверные тени.
Эйгон Таргариен, Второй своего имени, сидел на троне, вырубленном из цельной глыбы обсидиана, больше похожем на оскаленную пасть, чем на символ власти. Сидел, но не правил. Его серебряные волосы, обычно убранные в строгий узел, неряшливыми прядями падали на лицо. Фиолетовые глаза, гордость древней валирийской крови, были мутными, как вино, которое он безостановочно цедил из тяжелого золотого кубка. Корона из валирийской стали, усыпанная рубинами, сползла набок, придавая монарху вид не величественный, а трагикомичный. У его ног, свернувшись в клубок чешуи и когтей, спала, если можно было так назвать это состояние, его драконица, Лунный Танец.
Это была не та драконица, что наводила ужас на войска и обращала в пепел замки. Глаза ее, золотистые с вертикальным зрачком, были полузакрыты тонкой, почти прозрачной мембраной, которую называют «мигательной перепонкой». Дыхание с присвистом вырывалось из ноздрей, и вместе с ним — слабая струйка сизого дыма вперемешку с запахом перебродивших фруктов. Дело в том, что Лунный Танец, самка жемчужно-бледной масти с вкраплениями аметистового цвета на гребне, имела одно пагубное пристрастие, которое разделял с ней и ее всадник. Она, да простит меня Семеро за такие слова, была пьяна. В хлам.
Началось все, как это часто бывает в истории, с малого. В Королевскую Гавань прибыла делегация из Дорна. Не официальная, разумеется, — с тех пор как Дейерон I нашел свою смерть под знаменами перемирия, дорийцы не слишком жаловали Железный Трон. Это была тайная, ночная миссия. Принц Марон Мартелл, устав от вечных пограничных стычек в Дорнийских Марках и желая заручиться поддержкой короны в своих внутренних распрях с младшей ветвью дома, прислал в качестве дара не золото и не пряности, а две дюжины бочат из массивного тикового дерева. В них покоился легендарный «Скорпионий Мед».
Напиток этот гнали монахи в скитах за Зеленокровной. Рецепт держался в строжайшем секрете, передаваясь из уст в уста. Говорили, что в его состав входит пыльца кактусов, цветущих раз в двенадцать лет, яд молодых песчаных скорпионов, каким-то чудом теряющий свою смертоносность при смешивании, и выдержанный сок солнечных ягод, собранных в самую безлунную ночь года. На вкус он был обжигающе-холодным, а в желудке взрывался жидким пламенем, даря ощущение полета и несокрушимой мощи. Опасность заключалась в том, что опьянение от него наступало не сразу, а его сила была такова, что валириец мог упиться в стельку, даже не заметив этого, а наутро не помнить собственного имени.
Эйгон, будучи монархом молодым, но уже изрядно утомленным склоками Малого Совета, вечными долгами короны Железному Банку и пророчествами собственного десницы, лорда Бладрейвена, воспринял дар как благословение. Первый кубок он осушил в тот же вечер. Лунный Танец, которая в тот момент получала свою обычную порцию жареной баранины, заинтересованно повела носом, учуяв от хозяина новый, будоражащий аромат. Она издала низкий, вибрирующий звук — нечто среднее между мурлыканьем кота размером с холм и рокотом приближающейся лавины.
«Любопытствуешь, девочка?» — хмыкнул король, и в его осоловевших глазах мелькнула искра мальчишеского озорства, давно забытая под грузом короны. Он плеснул из своего кубка в массивный золотой таз, из которого драконица обычно пила воду. Жемчужно-бледная голова склонилась, раздвоенный язык мелькнул в воздухе, пробуя жидкость. В следующую секунду Лунный Танец фыркнула, выпустив из ноздрей две аккуратные струйки оранжевого пламени, и принялась лакать «Скорпионий Мед» с жадностью, которой позавидовал бы самый завзятый пьяница Флотского переулка.
Так все и началось. Сначала одна чаша, потом ведро, потом целый бочонок. Король и его драконица нашли общий язык, о котором умолчали бы все летописи Цитадели. Они пили вместе, каждую ночь. И с каждым разом доза увеличивалась.
И вот, в тот самый багровый вечер, когда события достигли своей кульминации, они оба пребывали в глубочайшей стадии дурмана. Эйгон попытался подняться с трона, чтобы налить себе еще, но мир качнулся, словно палуба корабля в девятибалльный шторм. Он сделал шаг и едва не полетел кубарем по крутым ступеням, лишь чудом ухватившись за каменный подлокотник. Трон, древний и зловещий, казалось, над ним смеялся. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль о том, что он — король, помазанник богов, потомок Валирии, а ведет себя как последний портовый грузчик. Мысль исчезла так же быстро, как и появилась.
— Ну-ка, девочка, — язык заплетался, слова слипались в невнятную кашу. — Как мы с тобой? Хороши?
Драконица в ответ лишь рыгнула. Это была не просто отрыжка живого существа, а настоящая вулканическая эмиссия. Из ее пасти вырвался клуб черного дыма, смешанный с крошечными искрами, который, по счастью, никуда не попал, растворившись под высоким сводом. Она перекатилась на спину, подставив брюхо, покрытое более светлой, почти розоватой чешуей, воображаемым лучам солнца, и задергала в воздухе всеми четырьмя лапами, каждый коготь на которых был размером с добрый охотничий кинжал.
Эйгон посмотрел на стража, застывшего у входа в зал. Тот, облаченный в белую броню Королевской Гвардии, смотрел прямо перед собой с выражением лица человека, который страстно желает оказаться где угодно, даже в сердце самой кровопролитной битвы, только не здесь.
— Сир Дункан! — проревел король, и эхо заметалось под сводами. — Сир Дункан Высокий! Подойди!
Белый рыцарь, человек-гора, которого сам Барристан Смелый когда-то учил фехтовать, отделился от стены и двинулся к трону. Его шаги были тяжелы, доспехи глухо звенели, но двигался он с опаской, как человек, идущий через минное поле.
— Ваше Величество, — его голос звучал ровно, но в нем слышалась плохо скрываемая тревога. — Быть может, вам стоит отдохнуть? Уже глубокая ночь. Завтра Совет ждет ваших решений по налогам на вывоз шерсти из Простора.
— К демонам налоги и баранов! — отмахнулся Эйгон, чуть не выплеснув вино из кубка. — И к демонам Совет! Мой дракон… моя драконица хочет летать. Развеять дурман в голове… то есть, дурман… оседлать ветер! Ночь прекрасна! Седлай!
Сир Дункан побледнел так, что его лицо стало почти одного цвета с его же плащом.
— Ваше Величество, в вашем состоянии это… это неблагоразумно. И Лунный Танец… она… она не в том расположении духа, чтобы лететь. И вообще, драконицу качает.
— Что ты понимаешь в расположении духа? — фыркнул король, на негнущихся ногах спускаясь к своей любимице. Он пару раз хлопнул ее по боку, пытаясь привлечь внимание. — Давай, девочка! Хватит спать! Вставай!
Лунный Танец приоткрыла один мутный глаз. В нем не было привычной хищной мудрости, только страдание и желание, чтобы этот громкоголосый человечек перестал хлопать и дал ей спокойно умереть. Она застонала — глубоко, утробно. Этот звук, похожий на скрежет тектонических плит, эхом разнесся по скале, заставив сира Дункана сделать шаг назад.
— Видите! — с надеждой воскликнул рыцарь. — Она не в духе! Она говорит, что плохо себя чувствует!
— Глупости! Ей просто нужно проснуться, размять крылья! — Эйгон, проявляя чудеса эквилибристики, добрался до места, где валялось драконье седло из тяжелой драконьей кожи с серебряными кольцами. Обычно седлать Лунный Танец ему помогали трое специально обученных конюхов. Сейчас же он был один. Накинуть упряжь на лежащий на спине, дрыгающий лапами и оглашающий окрестности жалобным воем хребет было задачей титанической. Но упрямство пьяного монарха превосходит силу троих трезвых.
Через час мучений, ругани, оброненных проклятий и двух неловких попыток драконицы лягнуть хозяина (к счастью, мимо), седло кое-как было закреплено. Лунный Танец, чей организм начал понемногу справляться с интоксикацией, поднялась сначала на передние лапы, потом, качнувшись так, что чуть не снесла башню с лестницы, ведущей в зал, выпрямилась во весь рост. Голова ее моталась из стороны в сторону, язык то и дело вываливался из пасти, свисая набок.
Эйгон, движимый уже не волей, а лишь инерцией, вскарабкался по сбруе в седло, цепляясь за ремни. Он плохо помнил, как выбирался из тронного зала. В сознании отложились лишь смазанные образы: ужас на лице сира Дункана, отброшенные в сторону тяжелые ворота, и внезапный, пьянящий простор ночного неба, в которое они взмыли.
Путь до Кубиков, как называют семь вулканических, соединенных мостами островков в сотне лиг к северу, должен был занять не более часа при хорошей погоде. Но пилот и транспортное средство были в равной степени не в состоянии оценивать погодные условия. Взлет получился неровным. Лунный Танец, забыв, как правильно рассекать воздух, махала крыльями асинхронно. Ее траектория больше напоминала полет смертельно раненной утки, чем величественного потомка огнедышащих богов древней Валирии. Они то взмывали вверх, врезаясь в холодные, влажные облака, то ныряли к самой воде, едва не цепляя когтями волны.
Эйгон, которого воздушные ямы подбрасывали в седле, вцепился в поводья, не управляя, а просто пытаясь удержаться. Пейзаж внизу, состоящий из клякс — темных пятен лесов и серебристых нитей рек, — сливался в однотонную кашу. Луна, полная и равнодушная, освещала это безумное путешествие с холодным любопытством божества.
Поселение на Кубиках никогда не было многонаселенным, а с началом осенних штормов и вовсе захирело до нескольких десятков самых стойких рыбаков. Люди здесь жили простые, грубые, привыкшие полагаться только на себя. Их не волновали игры престолов, хитросплетения политики и войны южных королей. Их главным врагом было море. Их радостями — улов и кружка темного эля в единственной на все острова таверне «Черная Треска».
Именно «Черная Треска» в ту ночь становилась центром мироздания. Внутри, в низком, прокопченном зальце, освещенном масляными лампами, сидели почти все жители. Старый Харраг, чья борода была бела, как морская пена, рассказывал в сотый раз историю о том, как его прадед видел морского дракона у Божьего Ока. Молодой Ульф, гроза местных вдовиц, чинил сеть в углу. Хмурый Гюнтер, местный староста, который больше не верил ни во что, кроме своих кулаков, вливал в себя пятую кружку, глядя в огонь. Дочь трактирщика, рыжеволосая Майя, собирала пустые кружки.
И тут раздался звук. Он пришел не сверху, откуда обычно доносится штормовой ветер, а, казалось, отовсюду сразу. Это был протяжный, вибрирующий рев, полный такой муки и невыразимой тоски, что волосы на руках встали дыбом даже у Гюнтера. Звук оборвался на высокой, почти истеричной ноте, сменившись могучим, сотрясающим землю ударом.
Двери таверны, сколоченные из дубовых досок, слетели с петель, сорванные невидимой силой. В проем ворвался вихрь соленых брызг, дыма и чего-то странного, эфирного и остро-сладкого. Когда пыль и пар осели, в дверном проеме, закрывая собой весь дверной проем, стояла драконья морда. Глаза ее светились мутным, болезненным аметистовым светом. Из ноздрей вырывались колечки фиолетового дыма. Раздвоенный язык безвольно свисал, касаясь пола.
Рыбаки замерли статуями. Никто не кричал. Никто не бежал. Это был паралич ужаса такого накала, что даже кровь, казалось, остановилась в жилах.
Со стороны драконьей шеи, откуда-то из темноты, послышалось шлепанье, и в круг света от уцелевшей масляной лампы буквально вывалился человек. Платиновые волосы, мокрые и грязные. Одежда, некогда королевская, изорвана и покрыта чешуйками и копотью. На голове, набекрень, красовалась корона.
— Семь… семь демонов ада, — пробормотал Гюнтер, уронив кружку. Содержимое выплеснулось в костер, зашипев.
Человек попытался выпрямиться, но его качнуло. Он сфокусировал взгляд на трактирщике, который так и застыл с тряпкой в руке.
— Э-э-эля! — выдохнул король Семи Королевств, восседавший на Железном Троне. В его голосе звучало королевское требование. — Холодного и много. И для дамы… тоже… эля. Ведро.
Лунный Танец, услышав про выпивку, издала клокочущий звук и попыталась просунуть голову глубже в зал, отчего балки на потолке жалобно затрещали, с них посыпалась труха. Она чихнула. К счастью, это был просто чих, а не выброс пламени, но эффект был сравним с пушечным выстрелом. Сидевшие у входа Харраг и Ульф были сметены потоком горячего, пахнущего перегаром воздуха и отброшены к стене.
Парализующий страх у жителей сменился паникой — но паникой тихой, контролируемой, какая бывает у людей, знающих, что от чудовища не убежишь, можно только надеяться, что оно не голодно. Майя, проявив чудеса мужества (или глупости, сравнимой с храбростью самого Эйгона), дрожащими руками подтащила к королю небольшой бочонок темного эля. Король, не глядя, вцепился в него и начал пить прямо из горлышка. Струйки вина текли по его подбородку, капали на и без того безнадежно испорченный дублет.
Для Лунного Танца открыли задние ворота, ведущие к причалам. Она с трудом, но протиснулась в них, ободрав чешую о косяк, и рухнула на песок, подмяв под себя пару рыбацких баркасов. Ей выкатили бочку с дождевой водой, намешанной с несколькими ведрами эля. Она погрузила в нее всю морду, фыркая и выпуская пузыри.
Тем временем в таверне царил сюрреализм. Эйгон, сидя на полу, прислонившись спиной к перевернутому столу, вещал. Слушателями его невольными стали все жители Кубиков, сгрудившиеся в углу.
— И вот я ему говорю, Бриндену Риверсу, говорю: «Тысяча глаз и еще один — это, знаешь ли, не оправдание, чтобы знать, о чем я думаю, когда провожу время со своей драконицей!» — язык короля заплетался, он дирижировал рукой с короной, которую снял с головы и использовал как мухобойку. — А он мне: «Пророчество, Ваше Величество, черное и белое пламя…». Скука смертная! Никакого веселья!
Рыбаки переглядывались. Старый Харраг судорожно кивал, делая вид, что понимает, о чем речь. Гюнтер, чей ужас начал отступать перед лицом столь абсурдной ситуации, медленно подбирался к своей алебарде, висевшей над камином. Вдруг Эйгон замолчал. Его взгляд упал на Майю. В свете ламп ее рыжие волосы пылали, словно огонь.
— Огонь… — пробормотал король, в его мутных глазах мелькнуло что-то осмысленное. — Ты огонь… для моего пьяного дракона… Или лед… нет… дундук… нет, просто красавица.
Майя побледнела, как парус. Король тем временем поднялся на ноги и, сделав невероятный по траектории зигзаг, направился к ней. Его намерения были столь же неясны, сколь и зловещи. Но в этот самый момент вмешалась природа. Огромное количество выпитого эля за несколько часов начало проситься наружу естественным путем. Эйгон издал сдавленный звук, развернулся и, шатаясь, вышел, пошатываясь, через задние ворота на причал.
Там, под светом луны, он прислонился к боку своей драконицы, которая спала, свернувшись калачиком. Сознание его наконец померкло. Последнее, что он увидел, была Майя, осторожно выглядывающая из дверей таверны с опаской и сочувствием.
Рассвет на Кубиках наступил суровый и беспощадный, как судебный пристав. Солнце вонзалось в глазницы тысячами раскаленных игл. Эйгон очнулся на мокрой гальке, с головой, которая, казалось, была набита битым стеклом, которое, в свою очередь, терзал голодный кот. Во рту стоял вкус почтовой марки, облизанной гончей. Первое, что он увидел, был сир Дункан Высокий, стоящий над ним с выражением лица приговоренного к казни.
— Ваше Величество… — голос рыцаря был тих, но в нем звенела сталь. — Лорд Бладрейвен уже здесь. И он хочет… переговорить.
Эйгон застонал, попытался сесть и огляделся. Лунный Танец лежала неподалеку, жалобно постанывая и прикрывая голову крыльями, словно пьянчуга, решивший подремать в канаве. Жители деревни смотрели на все это с безопасного расстояния, не зная, чего ожидать от монарха и его чудовища. Они слышали, как один из рыбаков, кажется, Ульф, громким шепотом спрашивал у Гюнтера, не будет ли теперь резни. Но Эйгону было так плохо, что ему было все равно. Он не сможет устроить никаких репрессий. Он даже не мог найти в себе силы, чтобы просто умереть.
— Корона, — прохрипел он. — Где моя корона?
— Ее… одолжила та девушка, Майя, — с каменным лицом ответил сир Дункан. — Сказала, что вы подарили ей ее на рассвете, назвав «королевой своего похмелья». Она не хотела отдавать. Пришлось применить силу… дипломатическую. Она требует, чтобы вы на ней женились, согласно какому-то древнему закону Первых Людей…
