Один из лучших хирургов престижной стамбульской больницы Канат Гюнай сидел в ординаторской, восстанавливая силы после сложной операции. Пациента удалось спасти, но Канат не ощущал настоящей радости, только глубокую усталость, и эта внутренняя подавленность почти никогда не отпускала его на протяжении последних 11 лет после гибели его жены Эдже.
«Доктор Гюнай, вас к телефону. Школа вашего сына.»
Голос секретарши прозвучал, как скрежет ножа по стеклу. Канат взял трубку, и голос Айше Карраджа прорвал барьер времени — тот самый голос, что когда-то шептал ему шпаргалки на экзаменах по биологии, а теперь выносил приговор его сыну.
«Канат, Мерт снова подрался. На этот раз с сыном попечительского совета. Ты должен приехать.»
— “Дети — это стрелы, выпущенные из лука жизни. Но кто виноват, если лук сломан?” — прошептал он себе под нос, надевая пиджак, пахнущий больничной стерильностью.
В школьном коридоре время сделало кульбит. Те же плитки, тот же запах полироли и детского пота. И она — Эким Гюйлерюз. Стояла у дверей своего кабинета, как призрак из прошлого, который никогда не был похоронен. Её глаза — два озера, которые он когда-то переплывал, не думая о том, что на дне лежат камни. В последнем классе школы Эким и Канат были страстно влюблены и твердо верили, что всегда будут вместе.
Но на третьем курсе медицинского университета среди однокурсников Гюная появилась Эдже… Парень сразу же почувствовал, что эта спокойная и серьезная девушка — особенная, и с этого дня он уже гораздо реже думал о Эким, которая училась на факультете психологии, хотя еще совсем недавно не сомневался, что рано или поздно именно она станет его женой.
Канат сам признался Эким, что полюбил другую…
На следующий день позвонила одноклассница Мелиса Герчек, отношения Гюная с которой прошли немало различных этапов, но теперь Мелиса была ближайшим другом и для него, и для Эким. И именно она прерывающимся от слез голосом сообщила Гюнаю о том, что его прежняя избранница попыталась лишить себя жизни из-за разрыва с ним.
Мелиса и ее возлюбленный Озан Йылмаз пришли на выручку Эким, помогли ей справиться с глубокой депрессией. После окончания университета Мелиса трудоустроила подругу психологом в ту же школу, владелицей и директором которой стала после выхода на пенсию отца. Канат женился на Эдже, у супругов родился сын Мерт. Мальчику было всего три года, когда жена Каната погибла в автомобильной катастрофе. С этого момента доктор Гюнай растил сына сам, к ним переехала и бабушка Мерта Суна, мать Каната. Мелиса и Озан также с течением времени вступили в брак, но Эким по-прежнему оставалась в одиночестве, посвящая все свое время и силы работе.
«Канат,» — выдохнула Эким. И в этом выдохе было всё: и школьные записки, и больница, и та ночь, когда она глотала таблетки, думая, что мир без него не стоит и глотка воздуха.
«Эким,» — кивнул он. Коротко. Хирургически. Словно отсекал гнилой нерв.
Мелиса Герчек встретила их в конференц-зале с лицом, вылепленным из льда и амбиций. Супруг и заместитель директора Озан Йылмаз сидел рядом — живой памятник её власти, муж на коротком поводке. Эким заняла место по левую руку от подруги, как всегда.
«Мерт Гюнай систематически нарушает устав школы. Мы провели три дисциплинарных расследования. Решение — отчисление,» — голос Мелисы звенел, как хрустальный бокал, который вот-вот разобьют.
— “Вы отчисляете моего сына, потому что он ударил сына богатого человека?” — негромко спросил Канат, стараясь держать себя в руках и понимая, что откровенное проявление гнева ничем не поможет в создавшейся ситуации.
«Потому что он нарушил правила,» — Эким произнесла это, не глядя в глаза. Её пальцы выбивали дробь по столу — старый нервный тик, который он помнил ещё со времен, когда она кусала губы на контрольных по химии.
— “Правила,” — усмехнулся Канат. Встал. Посмотрел на каждого. — “Вы все здесь играете в богов, решая судьбы. Но помните: боги тоже платят. Иногда — своими детьми.”
Он вышел, оставив запах антисептика и разбитых надежд.
Мерт ждал в приёмной. Сын — его точная копия, только с глазами Эдже. Те же искры, тот же вызов.
«Прости, папа.»
— “Не извиняйся,” — положил руку на взлохмаченную голову. — “Будущее не в этих стенах. Мы найдём место, где тебя не будут судить за то, что ты живой.”
Но пока он говорил это, в голове пульсировала одна мысль: Эким смотрела на него так, словно хотела сказать что-то, на что не хватало воздуха. И эта недосказанность жгла, как незатянувшаяся рана, в которую сыплют соль каждый раз, когда встречаются взглядами.
