Дождь над Чернарусью в октябре никогда не идет просто так — он вымывает из тебя последнее тепло, медленно и методично, пока пальцы не перестанут чувствовать спусковой крючок.
Я сидел на полу покосившейся охотничьей сторожки в полукилометре к югу от Алтаря, привалившись спиной к сырым бревнам, и слушал, как по ржавому шиферу барабанят тяжелые капли. Снаружи стояла такая густая, чернильная темень, что даже верхушки сосен в пяти метрах от порога сливались с небом. Разводить огонь было нельзя: дым и отсвет пламени в этом районе, прямо между Горкой и Старым Собором, притягивают пули быстрее, чем открытая банка тушенки. Приходилось терпеть. Меня уже второй час била мелкая, противная дрожь, а в горле скребло — старая простуда, подхваченная еще на мокрых болотах у Дубровки, грозила перерасти в лихорадку. Таблеток тетрациклина не осталось ни одной. В кармане разгрузки болтались лишь три патрона для старой СКС, мокрый бинт, пустая фляга и потертая желтая портативная рация, снятая позавчера с мертвого бедолаги у перекрестка.
От скуки и желания отвлечься от озноба я вытащил из рюкзака последнюю девятивольтовую батарейку, щелкнул крышкой отсека и повернул тумблер питания.
На корпусе рации мягко загорелся крошечный зеленый светодиод. Динамик тихо зашипел белым шумом. Частота стояла базовая, заводская — 87.8. Главная волна Чернаруси, на которой в первые месяцы после конца света еще звучали мольбы о помощи, координаты эвакуации и хриплая музыка с вышки «Зенит», а теперь царила одна лишь мертвая, бесконечная пустота.
Я уже собирался выключить ее, чтобы не сажать батарейку зря, когда сквозь ровный шорох помех вдруг пробился слабый, рваный щелчок несущей.
— …прием… кто-нибудь на восемьдесят семь и восемь?.. — голос был тихим, сиплым, почти утонувшим в сухом треске статики. — Если кто-то еще дышит в этом квадрате… отзовитесь. Я на «Зените». Аппаратная. Я не дотяну до утра.
Я замер, прижав палец к кнопке передачи, но не нажимая ее. В Чернаруси есть железный закон: ночью в эфире живых друзей не бывает. Обычно такие призывы — дешевая приманка от группы бандитов, которым лень искать добычу по лесам. Ты идешь спасать «раненого», а на входе в здание получаешь заряд дроби в грудь.
Прошла минута. Рация снова хрипло ожила:
— Знаю, что слышишь. У меня стрелка индикатора дернулась на прием. Не бойся, я один. Ногу распорол о колючку, когда от зараженных уходил… потерял много крови, дверь припер столом, но они всё еще шастают у ворот. У меня тут аптечка полная, тетрациклин, две банки сардин, пара сухих батарей и рабочая станция. Забирай хоть всё — только помоги жгут перетянуть и дотянуть до рассвета. Павел я. Бывший радист.
Слово «тетрациклин» ударило точно в цель. Меня снова сотряс приступ глухого, болезненного кашля, от которого заныли ребра. Без антибиотиков я через сутки слягу прямо в этом лесу и сам стану добычей для волков.
Я поднес рацию к губам и коротко нажал на тангенту:
— Слышу тебя, Павел. Сколько стволов с тобой на горе?
Ответа не было секунд пять — только шипение и далекий, странно ровный гул, словно ветер завывал в стальной решетке огромной антенны.
— Никого со мной нет, — глухо ответил он. — Только старый Макаров с двумя патронами на случай, если они дверь выбьют. Я вижу твой склон из окна второго этажа, когда молния бьет. Вон сейчас вспыхнуло — прямо над охотничьей вышкой у края леса, верно? Ты там сидишь?
По спине пробежал неприятный холодок. Секунду назад за окном действительно коротко полыхнула далекая белая зарница, высветив черный силуэт леса. Значит, он действительно там, наверху, на комплексе «Радио Зенит», в полутора километрах от меня, и смотрит прямо в мою сторону. И при этом говорит удивительно спокойно — без фальшивой паники, без навязчивого заискивания. Как человек, который слишком устал, чтобы врать.
— Жди, — коротко бросил я в эфир. — Выхожу. Если увижу засаду или чужой силуэт у ворот — уйду в лес, и сдохнешь там сам.
— Не увидишь, — почти шепотом, с пугающим облегчением отозвалась рация. — Только держи частоту открытой. Мне так не так темно.
Подъем на холм Алтарь под проливным дождем превратился в мокрую, скользкую пытку. Грязь налипала на берцы пудовыми комьями, мокрая хвоя хлестала по лицу, а темнота была такой плотной, что без фонаря я шел почти на ощупь, ориентируясь лишь по темному, уходящему в тучи силуэту гигантской радиомачты наверху.
Рация висела на лямке разгрузки у самой ключицы, и голос Павла вел меня сквозь ночь с какой-то сверхъестественной точностью.
— Левее бери, мимо поваленной березы, — шипел динамик, когда я подобрался к бетонному забору комплекса. — У главных ворот двое зараженных, в пожарных куртках. Слышишь, как хрипят? Не лезь туда. Пройди вдоль сетки метров сорок на восток — там под кустами шиповника пролом внизу, я сам через него пролезал.
Я действительно слышал приглушенное, булькающее рычание у главного КПП. Свернув на восток, я нащупал в мокрой траве рваную дыру в рабице — ровно там, где сказал радист. Прополз под проволокой, держа СКС наготове, и прижался к холодной бетонной стене главного здания.
— Я во дворе, — шепнул я в тангенту. — Центральная дверь?
— Нет, центральная заклинила, — голос в рации стал совсем слабым, прерывистым, но в статике вдруг проскользнуло странное, металлическое эхо, словно он говорил из глубокого пустого колодца. — Заходи через боковую, возле старого генератора. Потом прямо по коридору до лестницы, и направо — в главную студию. Я уже почти не чувствую ног… спеши.
Боковая дверь оказалась приоткрыта. Я перешагнул порог, и шум ливня снаружи мгновенно сменился давящей, мертвой тишиной бетонного бункера.
Я щелкнул тактическим фонарем с красным фильтром, чтобы свет не выдал меня снаружи, и повел багровым лучом по пустому коридору. Под ногами хрустела битая штукатурка и старое стекло. Воздух внутри был спертым, ледяным — и чем ближе я подходил к лестнице, тем отчетливее в нос бил тяжелый, сладковато-приторный запах, который невозможно спутать ни с чем в этом мире. Запах старой, давно остывшей смерти.
Не свежей крови. Не сегодняшней раны.
Я напрягся, дослал патрон, проверяя предохранитель, и бесшумно поднялся по ступеням на площадку второго этажа. Коридор направо вел к массивной обитой дерматином двери с облупившейся табличкой «СТУДИЯ 1. ЭФИР».
Никакого стола за дверью не было. Она вообще не была заперта — лишь прикрыта на пару сантиметров. Я осторожно толкнул створку стволом карабина и шагнул внутрь, водя красным лучом из угла в угол.
Комната была пуста. Ни бандитов. Ни зараженных.
Ни одного живого человека.
В центре аппаратной, перед длинным, покрытым толстым слоем серой пыли советским пультом радиовещания, в старом вращающемся кресле сидел человек. На нем была выцветшая оливковая куртка, а на сползшей набок голове криво держались массивные студийные наушники с перебитым проводом.
Только это уже давно был не человек.
Кровь, некогда забрызгавшая грязную стену позади кресла, успела высохнуть до черной, потрескавшейся корки. Кожа на его ввалившемся лице потемнела и туго натянулась на скулах, превратив радиста в жуткую, полуистлевшую мумию, покрытую в складках одежды пушистым серым налетом плесени. Судя по состоянию тела, Павел был мертв не меньше четырех или пяти месяцев — еще с прошлого жаркого лета. У его ног, в пыли, лежал покрытый рыжей ржавчиной пистолет Макарова с пустой обоймой.
Меня словно окатило ледяной водой. Первой, отчаянной, спасительной мыслью стала техника: автоответчик, магнитофон, зацикленная кассета.
Я шагнул к пульту, светя красным фонарем на приборы. Стрелки всех датчиков лежали на мертвом нуле. Ни одна лампочка на огромной панели не горела. Я нагнулся под стол: тяжелый автомобильный аккумулятор, от которого когда-то питали станцию, треснул сбоку и давно высох, покрывшись белой соляной коркой, а силовой кабель передатчика был начисто перегрызен крысами.
В этой комнате не было электричества. Не было магнитофона. И не было ничего, что могло бы послать в эфир хоть один сигнал.
Но на столе, рядом с высохшей, скрюченной кистью мертвого радиста, действительно лежали две запыленные банки сардин, старая желтая аптечка с заветным блистером тетрациклина — и раскрытая, разбухшая от сырости тонкая тетрадь, придавленная пустой гильзой.
Дрожащей рукой я посветил на последнюю страницу, исписанную рваным, прыгающим почерком:
«14 июля. Я перерезал кабель передатчика и выдернул клеммы. Бесполезно. Оно всё равно идет на 87.8. Началось три дня назад, когда ветер повернул со стороны Зеленой горы. Сначала просто шум, потом чей-то плач, а вчера ночью оно заговорило голосом моей сестры. Оно не живое. Оно сидит где-то в эфире, слушает тех, кто включает рацию в темноте, и учится говорить их словами, чтобы заманить наверх. Я слышу, как оно ходит под окнами и зовет меня моим же голосом. Остался один патрон. Если ты пришел сюда на зов — не отвечай ему. Выброси рацию и беги».
Я не успел дочитать последнюю строчку до конца.
На моей груди, на лямке разгрузки, портативная рация резко, оглушительно взревела статикой. Зеленый светодиод вспыхнул так ярко, что залил стену ядовитым светом.
— Нашел аптечку?.. — просипел знакомый, ласковый голос Павла, и в нем впервые прорезалась жуткая, скрежещущая, совершенно нечеловеческая пустота. — Хорошо… Только зачем ты остановился?..
И вдруг, прямо посреди фразы, голос сломался, хрипло щелкнул, словно кто-то резко покрутил ручку настройки — и из динамика моей рации на частоте 87.8 зазвучал мой собственный голос, повторяющий с пугающей, мертвой, механической точностью те самые слова, которые я сам произнес двадцать минут назад в охотничьей сторожке:
— «Слышу тебя, Павел… Сколько стволов с тобой на горе?.. Жди… Выхожу…»
А следом за этим эхом, снаружи, в абсолютно черном коридоре за полуоткрытой дверью студии, раздались звуки. Не бег зараженного. Не поступь человека в берцах. Медленное, тяжелое, влажное шарканье — словно по битому стеклу к двери волочили что-то огромное и мокрое, сопровождаемое тихим, булькающим радиошипением, идущим прямо из чужого горла.
В панике я сорвал желтую рацию с лямки, с мясом вырвал заднюю крышку, вытряхнул девятивольтовую батарейку на пол и с размаху швырнул корпус об бетонную стену. Пластик разлетелся на куски, зеленый огонек погас.
Но тишины не наступило.
В ту же секунду огромные, мертвые, обесточенные студийные динамики под потолком над головой мертвого радиста вдруг глухо щелкнули — и наполнили комнату оглушительным, захлебывающимся, искаженным ревом моего собственного голоса, зовущего меня из пустоты, пока тяжелая дверь студии начала медленно, со скрипом открываться внутрь.
Я даже не стал смотреть, кто стоит на пороге. Схватил со стола один лишь заветный блистер таблеток, развернулся, с разбегу вышиб прикладом СКС старую гнилую оконную раму и выбросился прямо в черную, ледяную бездну дождя, на скользкую крышу пристройки, а оттуда — в густую грязь и колючие кусты за забором.
Я бежал вниз по склону Алтаря, падая, сдирая колени о корни, задыхаясь от кашля и ужаса, не оглядываясь на черную башню «Зенита», пока впереди сквозь пелену дождя не показались первые мертвые дома Горки. Больше я никогда не подбираю на трупах портативные рации. И если ночью, сидя у костра где-нибудь в лесах Чернаруси, я случайно слышу у чужих выживших тихий треск частоты 87.8 — я молча беру карабин и ухожу в темноту, потому что знаю наверняка: тот, кто зовет тебя в ночном эфире, давно уже мертв.
