Последний билет на аттракцион В умирающем парке аттракционов приморского городска старый инженер Котов продаёт билеты на «Колесо Обозрения» №7. Но никто не знает, что каждая кабинка — это портал в самый страшный момент жизни покупателя. Сегодня вечером котовщица Лена находит в сумочке билет, которого не покупала. На нём её имя. И время — два часа ночи. Место — то самое колесо, которое разобрали на металлолом ещё в девяностом.
Часть первая. Парк, которого нет
Октябрь на побережье выдался промозглым, как старая варежка. С неба не то падал дождь, не то поднимался туман — такая серая взвесь, от которой лица прохожих казались призраками. Лена Васнецова шла по улице Ленина, прижимая к груди хозяйственную сумку с продуктами. Сорок пять лет, усталые глаза цвета замёрзшей черники, седина в тёмных волосах, которую она уже не закрашивала.
— Купи хлеба, Лен, — сказала мать утром. — И себе что-нибудь вкусное. Ты вся серая стала.
Лена послушно купила хлеба. И себе — пачку зефира в шоколаде. Она всегда покупала себе зефир по пятницам, хотя давно уже не работала по будням. Рантье на диване, усмехалась про себя. Рантье с пенсией по инвалидности третьей группы.
Парк имени Горького встретил её запахом прелых листьев и мазута. Когда-то здесь гремели качели-лодочки, визжали дети в автодроме, а по выходным играл духовой оркестр. Теперь от былого великолепия остались лишь заколоченные павильоны да ржавые цепи, свисающие с пустых столбов.
Лена любила этот парк. Здесь она впервые поцеловалась с Серёжкой из параллельного класса — у фонтана «Дружба народов», где чугунные рыбы извергали воду из пастей. Фонтан давно засох, рыбы покрылись зелёным налётом, но скамейка под старой липой осталась.
Она села. Достала зефир. Дождь почти кончился, туман сгущался, превращая дальние деревья в силуэты.
— Извините, вы не подскажете, где здесь касса?
Голос был детским, но с хрипотцой. Лена подняла голову: перед ней стоял мальчик лет десяти в слишком большом плаще цвета хаки. Капюшон надвинут на глаза, видны только бледные губы и острый подбородок.
— Касса? — переспросила Лена. — Каких билетов, милый? Здесь ничего не работает уже лет двадцать.
— Работает, — мальчик кивнул вглубь парка. — Там. За третьим поворотом. На аттракцион.
Лена хотела сказать, что за третьим поворотом — пустырь и бетонное основание демонтированного колеса обозрения, но промолчала. Не хотелось спорить с ребёнком.
— Иди домой, поздно уже.
— Вы пойдёте? — мальчик не сдвинулся с места. — У вас есть билет.
— Нет у меня никакого билета.
Мальчик пожал плечами и растворился в тумане. Именно растворился — Лена не услышала шагов, только шорох листвы. Она поёжилась, застегнула старую куртку и поспешила к выходу.
Дома, разбирая сумку, она нащупала на дне плотный квадрат бумаги. Билет. Жёлтый, с обрезанными краями, типографским шрифтом напечатано:
ПАРК КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА им. ГОРЬКОГО
АТТРАКЦИОН «КОЛЕСО ОБОЗРЕНИЯ №7»
МЕСТО: КАБИНКА №13
ВРЕМЯ: 02:00
ДАТА: СЕГОДНЯ
И внизу, от руки — её имя. Еленой её называла только мать, когда сердилась. Остальные — Лена. Здесь было аккуратным учительским почерком выведено: «Елена Алексеевна Васнецова».
Она выронила билет на пол.
— Лен? Что там упало? — крикнула из комнаты мать.
— Ничего, мам. Ужинать будешь?
— А что у нас?
— Суп гречневый, котлета.
— Давай, только хлеба нарежь.
Лена подняла билет. Взяла его кончиками пальцев, будто он мог ужалить. Спрятала в ящик комода, под бельё. Не глядя нарезала хлеб, разлила суп по тарелкам.
За ужином мать спросила:
— Ты чего белая? Опять давление?
— Давление, мам. Съела свой зефир?
— Съела. Ты бы себе кого нашла, Лен. А то так и иссохнешь одна.
Лена не ответила. Она смотрела в окно на туман, который облеплял стекло, как вата. И думала о кабинке №13.
Часть вторая. Инженер Котов
Она не пошла в два часа ночи. Конечно, не пошла. Она лежала в своей комнате, притворялась спящей, считала овец до пятисот, слушала, как тикают ходики в коридоре. Мать заснула быстро — таблетки от сердца действуют безотказно.
В 01:47 Лена встала. Сама не поняла как. Ноги сами натянули джинсы, руки застегнули куртку. Билет лежал в кармане, хотя она точно помнила, что засунула его в комод.
— Иди обратно, — сказала она вслух своему отражению в тёмном зеркале прихожей. — Спать иди.
Отражение покачало головой. Или ей показалось?
Парк в два часа ночи выглядел иначе. Туман стал плотным, как кисель, фонари на аллее не горели, но Лена видела дорогу. Видела каждый камень, каждую трещину в асфальте. Так бывает перед обмороком — мир становится слишком чётким, до рези в глазах.
Третий поворот. Пустырь.
И колесо обозрения.
Оно стояло там, где его быть не могло. Семьдесят метров в высоту, стальные фермы, покрытые суриком, сорок кабинок, из которых половина раскачивается на ветру. И подсветка — жёлтые лампочки накаливания, такие тёплые и старые, каких не делают уже лет тридцать.
У входа, там, где когда-то была касса, сидел старик в железнодорожной фуражке. Перед ним на шатком столике лежала стопка жёлтых билетов.
— Опоздали, Елена Алексеевна, — сказал старик негромко. Голос знакомый. — На семь минут.
— Котов? — Лена узнала его. Александр Сергеевич Котов, главный инженер парка, который пропал в девяносто первом. Его искали три дня, потом нашли фуражку на крыше аттракциона «Сюрприз». Объявили мёртвым, потому что больше никто никогда не видел. — Вы… вы живы?
— Смотря что называть жизнью, — Котов улыбнулся. У него не хватало трёх передних зубов, и улыбка была страшной. — Билет ваш. Садитесь в тринадцатую.
— Я не хочу.
— А выбора нет. Всегда выбирали, Лена? Нет. Всегда плыли по течению. Мать велела — поступили в педагогический. Мать велела — вышли замуж за Серёжку. Мать велела — развелись, когда он пить начал. Мать велела — не рожайте, рано. Вы послушались. И дальше бы слушались, но билет уже продан.
— Кому продан?
— Вам. Сами купили. Не помните? Тридцать лет назад. Пришли с подружкой, хотели на колесо, а билетёрша сказала — последний билет остался, на двоих не хватит. Вы взяли его. Сказали — покатаемся вместе, в одной кабинке. А потом Кира испугалась высоты, сказала — давай в следующий раз. Вы положили билет в сумочку и ушли. Забыли. Уехали в город, выучились, вышли замуж. А билет остался.
Лена молчала. Она помнила этот день. Семнадцать лет, жаркое лето, Кира с косичками, билетёрша в синем халате. «Девушка, берите, последний». Она взяла. Потом Кира струсила. «Лен, давай в следующий раз». В следующий раз не получилось — колесо закрыли на ремонт, потом разобрали. А билет завалился за подкладку сумки.
— И что теперь? — спросила Лена.
— А теперь — прокатитесь. — Котов встал. Он был высоким, выше, чем Лена помнила. И худым — куртка висела на нём, как на вешалке. — Только учтите: колесо крутится один раз. Сорок кабинок. Ваша — тринадцатая. В каждой кабинке — ваш страх. Или ваша боль. Не отворачивайтесь. Если зажмуритесь — останетесь там навсегда.
— А если пройду все?
— Если пройдёте — тогда поговорим. Идите, Елена Алексеевна. Кире привет передавайте.
Лена хотела спросить, откуда Котов знает Киру, но не спросила. Она подошла к кабинке №13 — ржавая, облупившаяся, с мутным стеклом. Дверца открылась с визгом, как живого существа.
Она шагнула внутрь.
Часть третья. Сорок кабинок
Колесо дрогнуло и начало подниматься. Кабинка раскачивалась, Лена вцепилась в холодный поручень. Внутри пахло пылью, старыми сигаретами и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным — тем самым запахом из морга, где она опознавала отца, когда ей было четырнадцать.
— Не зажмуриваться, — прошептала она. — Не зажмуриваться.
Первая кабинка. Она проезжала мимо — и сквозь мутное стекло увидела себя. Маленькую, лет пяти, в жёлтом платьице. Девочка стояла на табуретке и тянулась к полке с конфетами. Табуретка шаталась. «Слезь, Лена, упадёшь», — закричала Лена из своей кабинки, но девочка не слышала. Она упала. Рассекла бровь о край стола. Кровь текла по лицу, смешиваясь со слезами. Никто не пришёл. Мать была на работе, отец в запое. Девочка сидела на полу и плакала одна в пустой квартире.
Кабинка проплыла дальше. Лена вытерла лицо — мокрое. Слёзы.
Третья кабинка. Она, четырнадцать лет, в приёмном покое больницы. Отец лежит на каталке, накрытый простынёй по грудь. Лицо жёлтое, восковое. Врач говорит матери: «Можете проститься». Мать не может. Мать стоит у стены, грызёт угол платка. Лена подходит к отцу. Берёт его за руку — холодную, тяжёлую. «Пап, вставай. Пап, ну вставай же, пожалуйста». Отец молчит. Он всегда молчал, когда был нужен.
Седьмая кабинка. Свадьба. Молодая Лена в белом платье, рядом Серёжка — красивый, трезвый пока, счастливый. Регистраторша говорит: «Молодожёны, поцелуйтесь». Они целуются. Мать хлопает в ладоши. Лена из кабинки кричит: «Не выходи за него! Беги! Он будет бить!» Но та Лена не слышит. Она счастлива. Она думает, что всё будет хорошо.
Одиннадцатая. Беременность. Лена на приёме у гинеколога, врач с рыжими усами говорит: «У вас угроза выкидыша, нужно лечь на сохранение». Мать рядом, качает головой: «Бог дал — бог взял, рано тебе ещё, дочка, поучись сначала». Лена плачет. Она хочет этого ребёнка, очень хочет. Мать настаивает на аборте. «Не родить ей, врач сказал — слабая матка, не выносит». Слова врача? Или материны? Лена уже не помнит. Но аборт сделали. Тринадцатое марта, палата на троих, соседка с воспалением придатков всё вздыхала: «Дура ты, девка, дура».
Она закрыла глаза. Зажмурилась — и кабинка дёрнулась, остановилась.
— Не зажмуриваться, — прошептал голос Котова откуда-то сверху. — Сказано же было.
Лена открыла глаза. Колесо не двигалось. Она висела в самой верхней точке, ветер раскачивал кабинку, как качели. Внизу, в тумане, не было видно земли — только молочная бездна.
И в кабинку начал просачиваться запах. Горелый сахар, ваниль, шоколад. Запах зефира.
Напротив неё сидела девочка. Лет пяти, в жёлтом платьице. Та самая, с рассечённой бровью. Только бровь была цела, и глаза у девочки были не детские — старые, усталые, полные такой тоски, что Лена задохнулась.
— Ты не моя, — сказала Лена.
— Твоя, — ответила девочка. — Я — это ты. Которая упала и не встала. Которая осталась на том полу. А ты ушла. Ты выросла, а я нет.
— Что ты хочешь?
— Чтобы ты меня обняла.
Лена протянула руки. Девочка шагнула к ней — и исчезла. Растаяла, как туман за стеклом. Но на секунду, на долю секунды Лена почувствовала на плечах лёгкие детские ладошки. Кто-то обнял её сзади. Тепло. Сладкий запах зефира.
Колесо поехало дальше.
Часть четвёртая. Кирины кабинки
— Остановите! — закричала Лена, когда увидела следующую кабинку. — Остановите, я не хочу!
Но колесо не слушалось. Она проезжала мимо кабинки №14, и там, сквозь стекло, она увидела Киру. Подружку Киру, с которой они не виделись десять лет. Кира сидела на кушетке в больничной палате, на ней была полосатая пижама, голова бритая, на тумбочке — ваза с тюльпанами.
— Кира! — закричала Лена. — Кира, ты здесь? Кира!
Кира подняла голову. Посмотрела прямо на Лену. Губы шевельнулись: «Ты не пришла».
— Я не знала! — закричала Лена. — Мне никто не сказал!
«Я звонила. Три раза».
— У меня телефон сломался…
«Ты не пришла. Я ждала. Целую химию ждала. Думала — вот сейчас Лена войдёт, принесёт апельсины, как в детстве. А ты не пришла».
Кабинка №14 уходила вниз, Лена била кулаками в стекло, но стекло было небьющимся. Она вспомнила. Тот год, когда она сама лежала с давлением в кардиологии, ей было не до звонков. А потом мать сказала: «У Киры рецидив, ты бы навестила». Но Лена боялась больниц. Боялась запаха. Боялась смотреть на Киру без волос. И не пошла. А через месяц Киры не стало.
— Я не пришла, — прошептала Лена. — Прости. Прости меня.
Поздно.
Часть пятая. Последняя кабинка
Колесо сделало полный оборот. Лена проехала через тридцать девять кабинок. Тридцать девять своих страхов, тридцать девять потерь, тридцать девять раз она видела себя — слабую, трусливую, послушную, несчастную, одинокую. Она видела, как уходил Серёжка, когда она отказалась родить второго — «боялась, что не потянут». Видела, как мать хоронила её молодость, одну за другой её надежды. Видела себя в зеркале — серая, сгорбленная, никому не нужная.
И вот — сороковая кабинка. Она остановилась напротив неё.
Внутри сидела мать. Старая, морщинистая, с узелком на голове. Сидела на кухне, пила чай из любимой кружки с петухом, смотрела в окно на туман.
— Мама, — прошептала Лена.
— Заходи, дочка, — сказала мать спокойно. — Чай остыл.
Дверца между кабинками открылась сама. Лена перешагнула порог. Села напротив матери.
— Ты долго шла, — сказала мать. — Я уж думала, не дождусь.
— Мам, ты…
— Мёртвая? Нет. Но могла бы быть. Если бы ты не пришла сегодня, я бы умерла во сне. Инфаркт. А ты пришла, и колесо повернулось иначе.
— Я не понимаю.
— А что тут понимать? Колесо — это время, Лена. Твоё время. Все эти кабинки — твои выборы. Ты никогда не выбирала сама. Я выбирала за тебя. Замуж — я. Аборт — я. Работу — я. А жить тебе. И вот ты прожила. Итог? Чай с петухом, а больше ничего.
Лена смотрела на мать. В первый раз в жизни она не чувствовала ни страха, ни вины. Только холодную ясность.
— Ты любила меня, мам?
Мать помолчала. Потом сказала:
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что ты любила управлять мной. Это не одно и то же.
Мать поставила кружку. Поднялась. Стала очень высокой, выше Котова, выше колеса. И лицо её потемнело, и глаза стали как две чёрные дыры.
— Выходи, — сказала она голосом, который не был голосом матери. — Выходи из кабинки. Или останешься со мной навсегда.
Лена встала. Ноги дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Она взялась за дверную ручку.
— Я ухожу, — сказала она. — Я ухожу, мама. Спасибо за жизнь. Но теперь я сама.
Она шагнула в пустоту.
Эпилог. Время чая
Лена открыла глаза. Лежала на своей кровати, в своей комнате. За окном светало, туман рассеивался. Будильник показывал 06:30.
— Лен! — крикнула мать из кухни. — Вставай, блинчики стынут! И чего это я вчера с петухами чай пила? Кружку новую купи, старая скололась.
Лена села. Билета на тумбочке не было. Вместо него лежала записка, сложенная треугольником, как в детстве.
«Живи. Котов».
Она вышла на кухню. Мать стояла у плиты, переворачивала блинчики. Обычная мать, в застиранном халате, с седыми кудряшками.
— Ты чего молчишь? Испугалась, что ли? Приснилось что?
— Приснилось, мам.
— Снимай сон, дочка. Бабка Вера напротив хорошо снимает. Пятьсот рублей, и порядок.
Лена подошла к окну. У парка имени Горького копошились рабочие — красили скамейки, чистили фонтан. Над деревьями поднималось новое колесо обозрения. «Аттракцион мечты», гласила надпись на баннере. «Билеты в кассе».
— Лен, я с тобой разговариваю! Иди телефон возьми, он звонит!
Лена взяла телефон. Незнакомый номер. Нажала на зелёную трубку.
— Елена Алексеевна? Вас беспокоят из онкологического центра. По поводу ваших анализов. Вы не могли бы подъехать сегодня?
Лена посмотрела на небо. Солнце поднималось из-за облаков, лучи скользили по новенькому колесу обозрения.
— Хорошо, — сказала она. — Я подъеду.
И улыбнулась.
В кармане халата, там, где обычно лежала запасная пачка зефира, она нащупала жёлтый билет. Почти невесомый. На нём было напечатано:
ВХОД В ЖИЗНЬ — БЕСПЛАТНО.
СЛЕДУЮЩИЙ АТТРАКЦИОН — ПОТОМ.
Лена смяла билет и выбросила в мусорное ведро. Там он лежал, жёлтый, как осенний лист, и ждал. Ждал, когда кто-то возьмёт его в руки. Скажет:
— Ой, а что это?
И прочтёт своё имя.
А колесо крутилось.
Колесо всегда крутится.
