В старой прозекторской районной больницы города Лесогорска пахло формалином, мокрой штукатуркой и сырым, тяжелым духом близкого болота, который пробивался даже сквозь запах хлорки. Одноэтажный кирпичный корпус морга стоял на самом отшибе больничного двора, упираясь глухой задней стеной прямо в покосившийся бетонный забор, за которым начиналась темная, бесконечная стена карельской тайги.
Судмедэксперт Илья Сергеевич Корнев любил это место именно за тишину. В пятьдесят два года, после двадцати лет работы в областном убойном отделе и тяжелого развода, мертвые казались ему куда более приятными и честными собеседниками, чем живые. Мертвые не врали на допросах, не жаловались на судьбу и всегда молча хранили на своей коже и костях точную летопись того, что с ними произошло в последние секунды жизни. Нужно было только уметь читать этот почерк.
Но то, что лежало перед ним на оцинкованном секционном столе под холодным светом бестеневой лампы в пятницу, девятого октября, не укладывалось ни в один учебник судебной медицины, ни в один атлас криминалистики.
Это было тело сорокалетнего лесозаготовителя Семена Круглова, которого утром нашли грибники на старой узкоколейке в четырех километрах от городской свалки. И это была уже третья жертва за последние три месяца.
Первую — ночного сторожа лодочной станции — нашли десятого августа. Вторую — припозднившегося дачника на проселке за рекой — восьмого сентября. И вот теперь, девятого октября, точно день в день по лунному календарю, через двадцать девять с половиной суток, на секционном столе Корнева лежал третий труп с абсолютно идентичным, жутким почерком повреждений.
В дверях секционной скрипнула пружина. Вошел старший оперуполномоченный районного отдела полиции капитан Павел Громов — высокий, усталый тридцатипятилетний мужчина в потертой кожаной куртке, с красными от трехдневного недосыпа глазами и папкой протоколов под мышкой.
Павел остановился у порога, не подходя близко к столу, достал сигарету, но, вспомнив строгий запрет эксперта курить в зале, сунул ее обратно в пачку.
— Ну что скажешь, Сергеич? — глухо спросил опер. — Начальство из области звонило, требуют закрывать материал по статье «несчастный случай в лесу». Охотовед сегодня утром уже бумагу подписал: мол, медведь-шатун или крупный волк-одиночка вышел к окраинам из-за бескормицы, сейчас бригаду егерей с карабинами в лес отправят и отчитаются.
Корнев медленно стянул резиновые перчатки, бросил их в эмалированный таз с дезинфицирующим раствором, подошел к раковине и долго, тщательно мыл руки хозяйственным мылом под ледяной струей воды.
— Передай своему охотоведу, Паша, что если он подпишет эту бумагу, я лично напишу особое мнение в прокуратуру о его служебном несоответствии, — спокойно, не оборачиваясь, сказал судмедэксперт. — Никакой это не медведь. И не волк.
— А кто тогда, Илья Сергеевич? — Громов нервно шагнул ближе к столу, стараясь не смотреть на изуродованную грудную клетку погибшего лесоруба. — Следы на глине у узкоколейки сам видел: лапа четырехпалая, с огромными когтями, шаг в два метра, прыжок с бугра — почти пять метров в длину! Человек так не прыгнет, даже если он мастер спорта! И ребра выломаны наружу одним ударом…
Корнев вытер руки вафельным полотенцем, надел чистую пару латексных перчаток, взял со столика длинный анатомический пинцет и подошел к изголовью стола:
— Подойди сюда, капитан. Не бойся, он уже не кусается. И посмотри внимательно на то, что твой охотовед постеснялся разглядеть в лупу.
Павел сглотнул ком в горле и подошел к столу.
— Во-первых, посмотри на характер укусов в области левого плеча и ключицы, — Корнев кончиком пинцета указал на глубокие рваные раны. — Я снял гипсовый слепок челюстной дуги еще со второго трупа в сентябре и сверил его с сегодняшним. У бурого медведя и у волка челюсть вытянутая, параболическая, с характерным расстоянием между клыками и плоскими коренными зубами у медведя. А здесь дуга прикуса — широкая, полукруглая, почти человеческая, только увеличенная в полтора раза и деформированная вперед! Клыки длиной четыре сантиметра, трехгранные, режущие, но расположение резцов и премоляров сохраняет анатомическую формулу примата, а не псовых!
— То есть как это — примата?! — пробормотал Громов, бледнея под тусклым светом лампы. — Обезьяна в карельской тайге в октябре месяце?!
— Подожди с обезьяной, смотри дальше, — жестко продолжил эксперт. — Во-вторых, ни медведь, ни волк не убивают ради самого процесса убийства, оставляя добычу нетронутой. Хищник рвет брюшину, выедает внутренние органы, утаскивает тушу в бурелом и засыпает валежником про запас. А здесь во всех трех случаях — и в августе, и в сентябре, и сегодня ночью — зверь наносит один молниеносный удар когтями по сонной артерии и грудной клетке, вырывает зубами кусок мышечной ткани весом ровно в двести-триста граммов, а затем бросает тело прямо на тропе и уходит! Он не голоден в обычном смысле слова, Паша. Он убивает в состоянии безумной, неконтролируемой гормональной ярости.
Корнев повернулся к микроскопу, стоявшему на боковом лабораторном столе у окна, и достал из предметного лотка стеклянную пробирку, в которой на ватном тампоне лежал крошечный, длиной около полутора сантиметров, обломок чего-то темно-серого, рогового и слоистого, с бурым кровавым корнем у основания.
— А вот это, Паша, я час назад извлек из надкостницы правого предплечья Круглова, — тихо сказал Илья Сергеевич, поднимая пробирку против света. — Лесоруб был мужик здоровый, бывший десантник, он успел выставить руку в блоке перед самым ударом, и кость предплечья сработала как рычаг — обломила кончик когтя нападавшего. Ваш охотовед думал, что это коготь волка. А я только что сделал гистологический срез и экспресс-анализ белка под микроскопом.
— И что там?
— Это не звериный коготь, Паша. По структуре кератина и составу ДНК в следах пульпы у корня — это видоизмененная, гипертрофированная человеческая ногтевая пластина, утолщенная в восемь раз из-за какого-то чудовищного, взрывного клеточного мутагенеза! И под этим ногтем я нашел микрочастицы бурой субстанции, которую сначала принял за лесную глину. Но спектральный анализ показал: это старая оружейная смазка (пушечное сало с графитом) и пыль красного кирпича дореволюционного обжига с примесью известкового туфа!
В секционной повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном по жестяному отливу шуршит сухой октябрьский лист, гонимый ветром с болота.
— Оружейная смазка и старый кирпич… — медленно повторил капитан Громов, и взгляд его вдруг стал совершенно трезвым и острым. — Слушай, Сергеич, а ведь красный кирпич на известковом туфе у нас в районе только в одном месте имеется — за старым финским кладбищем, в разрушенном лютеранском приходе святого Олафа и в подземных казематах бывших военных складов тридцать девятого года! А там ведь уже двадцать лет никто не живет, кроме старого смотрителя погоста Михеича!
Корнев посмотрел на настенный перекидной календарь, висевший над его письменным столом.
Даты трех убийств были обведены красным маркером: 10 августа. 8 сентября. 9 октября.
Три полные луны подряд. Строгий астрономический цикл в двадцать девять с половиной суток.
И самое главное: на календаре сегодня была пятница, девятое октября — а астрономический пик октябрьского полнолуния («Охотничьей луны», когда диск достигает ста процентов освещенности и проходит перигей, максимально приближаясь к Земле) приходился не на прошлую ночь, а на сегодняшнюю ночь — с девятого на десятое октября, ровно в ноль часов сорок две минуты!
— Паша, — очень тихо произнес судмедэксперт, глядя в глаза капитану. — У такой циклической мутации активная фаза никогда не ограничивается одной ночью. Она длится трое суток подряд: ночь до пика полнолуния, ночь самого пика и ночь на спаде. В августе и в сентябре мы находили по одному трупу только потому, что в остальные две ночи ему в лесу никто из людей не попадался под руку — он рвал бродячих собак и лосей, помнишь, егеря в сентябре нашли за кладбищем трех разорванных лосей? А сегодня ночью — пик цикла. И если мы не найдем его логово до захода солнца, завтра утром на этом столе будет лежать четвертый человек.
Громов посмотрел на часы. Было половина четвертого дня. В октябре в Карелии сумерки падают в пять вечера, а в шесть над тайгой уже стоит непроглядная ночь.
— Начальнику отдела докладывать бесполезно — поднимет на смех и отправит нас обоих к психиатру, — решительно сказал капитан, расстегивая кобуру на поясе и проверяя обойму табельного пистолета Макарова. — У меня в машине в багажнике отцовский охотничий карабин «Вепрь» под патрон 7.62 на 54 и две пачки экспансивных полуоболочечных пуль. Поедешь со мной к старому погосту до темноты, Сергеич?
Корнев молча снял белый халат, повесил его в шкаф, достал из сейфа свой тяжелый экспедиционный рюкзак с полевым хирургическим набором, мощным аккумуляторным фонарем и двумя крупнокалиберными сигнальными ракетницами и коротко кивнул:
— Поехали, Паша. Только патронами с обычным свинцом там, боюсь, просто так не отделаешься — целься только в основание черепа или позвоночник.
Старый погост святого Олафа и тетрадь на дне ящика
Старая гравийная дорога, ведущая к заброшенному финскому кладбищу и руинам кирхи в семи километрах к северу от Лесогорска, петляла среди сумрачных, заросших седым мхом ельников и черных торфяных ламбушек.
Низкое осеннее небо затянуло плотной сизой хмарью, но на востоке, прямо над зубчатой кромкой леса, сквозь разрывы туч уже начинал проступать огромный, неестественно раздутый у горизонта, багрово-желтый диск восходящей полной луны.
Служебная «Нива» Громова остановилась у покосившихся каменных ворот старого погоста, сложенных из дикого серого валуна еще в конце девятнадцатого века.
Вокруг стояла мертвая, звенящая тишина. Даже вороны не кричали в голых кронах вековых берез.
Слева от ворот, под сенью трех огромных лиственниц, стояла сторожка смотрителя кладбища — крепкая бревенчатая изба с заколоченным фанерой боковым окном и крытым двором, где последние пятнадцать лет бобылем жил шестидесятилетний Игнат Михеевич Рябов — бывший охотник-промысловик и копатель могил, человек угрюмый, нелюдимый, который раз в месяц приезжал в город на велосипеде за мукой и консервами и никого не пускал на свой двор.
Дверь сторожки была приоткрыта на ладонь. Из трубы на крыше не шло дыма.
Громов передернул затвор карабина «Вепрь», снял предохранитель и кивнул Корневу:
— Держись за мной, Сергеич.
Они поднялись на крыльцо. На деревянных ступенях и на пороге сеней четко виднелись бурые, размазанные пятна давно высохшей крови и клочья грубой серой шерсти, перемешанной с обрывками человеческой фланелевой рубашки!
Внутри сторожки царил страшный, дикий разгром, но это был не разгром грабителей.
Стены избы изнутри были иссечены глубокими, в палец толщиной бороздами — словно кто-то, запертый в этой комнате, в приступе нечеловеческой боли и ярости драл столетние сосновые бревна собственными руками, срывая ногти до кости и оставляя в занозах кровавые ошметки кожи! Вся мебель — деревянный стол, лавки, чугунная плита печки — была перевернута и разнесена в щепки; железная кровать в углу была согнута дугой, а к ее ножкам и к вбитым прямо в капитальную стену кованым железным кольцам были прикованы две тяжелые стальные цепи от лесовоза с массивными навесными замками!
Звенья обеих цепей толщиной в палец были разорваны по живому металлу — сталь на месте разрыва посинела от чудовищного напряжения, словно ее тянули гидравлическим домкратом!
Никаких зеркал в избе не было. А на полу посреди комнаты валялись разорванные изнутри, будто лопнувшие на внезапно раздавшемся вширь теле, мужские ватные штаны, кирзовые сапоги сорок третьего размера с вырванными союзками и окровавленная телогрейка.
Судмедэксперт Корнев подошел к опрокинутому в углу сундуку, рядом с которым на полу валялись пустые стеклянные ампулы из-под ветеринарного транквилизатора для крупных животных (ксилазина) и старая, залитая воском со свечи общая тетрадь в клеенчатой обложке.
Илья Сергеевич поднял тетрадь и раскрыл ее на последних исписанных страницах.
Почерк старого смотрителя Игната Михеевича был крупным, ломаным — видно было, что пальцы у писавшего плохо гнулись в суставах и дрожали:
«14 июля. Проклятая волчья яма за кирхой. Надо было добить ту старую тварь сразу картечью в голову, когда она в капкан у финского склепа попалась, а я близко подошел петлю накинуть — она мне левое плечо до кости прокусила перед издыханием. Сам тушу в болоте сжег, думал — обойдется, мало ли зверя меня за век кусало. А рана за три дня затянулась черным рубцом, и с той поры внутри ровно угли горят, на сырое мясо тянет так, что скулы сводит, и слух стал такой, что за версту слышу, как под землей крот червяка жрет».
«11 августа. Господи, помилуй мою грешную душу. Вчера в полнолуние в одиннадцать ночи началось. Кости сами ломаются со звоном и заново срастаются на живую, челюсть вперед выворачивает, из-под ногтей черные рога лезут, шкура по спине лопается, а в голове — красный туман и один вой: ЖРАТЬ ЖИВОЕ. Очнулся утром голый во мху у ручья, весь в чужой крови по локти, а в городе говорят — сторожа на лодочной разорвали. Это я его… Памяти нет, только вкус железа на зубах».
«9 сентября. Ковал себя на ночь лесовозными цепями к матице и кровати, вколол три кубика лошадиного снотворного. Не удержало. В полночь цепи лопнули как гнилые нитки, выбил головой окно и ушел через лес к дачам… Назад пути нет: пробовал утром застрелиться из двустволки — пальцы спусковой крючок на себя не тянут, зверь внутри сидит и не дает себя сгубить, бережет шкуру до новой луны!»
Последняя запись на странице была сделана вчера утром — восьмого октября:
«Сегодня начинается третья луна. Последняя. Если человек в третью полную луну трижды человеческой крови вкусит — обратного оборота к утру уже не будет, человеческая душа внутри сгорит дотла, и останется зверь в этой шкуре навсегда, до самой смерти. В избе меня цепи не держат. Ухожу на день вниз, в старый финский пороховой каземат под колокольней кирхи — там двери броневые в ладонь толщиной с засовами и решетки кованые. Запру себя изнутри, а ключ в щель под пол сброшу. Коли и железо не сдержит — не поминайте лихом, стреляйте прямо в сердце серебром аль железом каленым, простой свинец на мне за минуту зарастает…»
Корнев дочитал страницу и поднял побелевшее лицо на капитана Громова:
— Он вчера вечером сам запер себя в подземном каземате под кирхой, Паша! Но ночью в первый день полнолуния он смог вырваться оттуда и убил лесоруба Круглова на узкоколейке! А на день, когда к рассвету к нему вернулось человеческое тело и сознание, он снова вернулся сюда, в подземелье под кирхой, потому что в человеческом обличье днем он прячется от людей и пытается сдержать приступ!
Громов взглянул в окно сторожки.
Последние багровые полосы заката на западе погасли. Над черными верхушками елей и разрушенным шпилем лютеранской кирхи в ста метрах за погостом в разрыве туч во всей своей ледяной, ослепительной полноте выплыла круглая октябрьская луна, заливая могильные кресты и поваленные гранитные плиты мертвым голубоватым светом.
Часы на руке капитана показывали 17 часов 48 минут.
И в ту же секунду со стороны разрушенной кирхи в глубине кладбища, из-под земли, глухо, словно из глубокой каменной бочки, донесся страшный, протяжный звук — сначала отчаянный, срывающийся на хрип человеческий крик невыносимой пытки, когда ломаются живые кости и рвутся связки, который прямо на середине ноты вдруг провалился на октаву вниз и перешел в низкий, вибрирующий, сотрясающий гранитные памятники утробный звериный рев!
Трансформация второй, главной ночи полнолуния началась.
Каземат под кирхой и бой в каменном мешке
— К машине, живо! — крикнул Громов, хватая судмедэксперта за рукав куртки и выталкивая его из дверей сторожки на крыльцо. — Если оно сейчас выйдет на открытое место среди могил и кустов, мы его в темноте даже на мушку поймать не успеем — оно нас со спины с деревьев снимет! Запремся в «Ниве» и уйдем на трассу за подмогой!
До оставленной у каменных ворот «Нивы» было всего восемьдесят метров по центральной аллее старого кладбища, заросшей высокой сухой полынью и кустами дикой бузины.
Они бежали по хрустящему от первого вечернего заморозка гравию, освещая путь тактическим фонарем на подствольнике «Вепря», когда впереди, прямо между ними и спасительными воротами, с крыши низкого гранитного склепа баронов Тизенгаузенов с глухим, тяжелым ударом прямо на середину дорожки спрыгнула громадная темная тень!
Гравий брызнул из-под ее лап во все стороны, как шрапнель.
Громов и Корнев замерли как вкопанные, вскинув свет фонарей.
В десяти шагах перед ними, преграждая выход к машине и воротам, стояло существо, в котором от старого смотрителя Игната Михеевича остались только обрывки серой нательной рубахи, застрявшие на могучих, бугрящихся под редкой черной щетиной плечах, да страшно знакомые, но теперь залитые черно-желтым бешеным огнем глубоко посаженные глаза!
Когда оно выпрямилось на задних лапах с вывернутыми назад, как у волка, высокими пяточными суставами, его рост превысил два с половиной метра.
Грудная клетка раздалась вширь бочкой, длинные, до самых колен мускулистые руки заканчивались пятипалыми кистями с десятисантиметровыми серыми роговыми когтями (на правой лапе один крайний коготь был обломан наполовину — тот самый обломок, что лежал сейчас в пробирке на столе у Корнева!), а вытянутая вперед, с хрустом сместившихся лицевых костей челюсть с обнаженными четырехсантиметровыми клыками роняла на мерзлую траву густую белую пену с паром.
Но страшнее всего было то, что в этой полузвериной-получеловеческой фигуре не было слепой тупости животного — в ней жил холодный, мстительный и расчетливый охотничий ум!
Прежде чем выйти к ним на аллею, тварь сначала побывала у ворот — за спиной чудовища в свете луны было видно, что их служебная «Нива» перевернута одним ударом плеча на бок в кювет, а из пробитого когтями бензобака на мох течет струйка бензина! Оно само отрезало им путь к бегству!
— Стреляй, Паша! — выдохнул Корнев, выхватывая из кармана сигнальную ракетницу.
Громов не медлил ни доли секунды. Вскинув «Вепрь» к плечу, капитан открыл беглый прицельный огонь с десяти метров прямо в широкую грудь и шею шагнувшего на них монстра:
БАХ! БАХ! БАХ! БАХ!
Четыре тяжелые винтовочные пули калибра 7.62×54 с экспансивной выемкой, каждая из которых обладала энергией в три тысячи джоулей и валила на месте полутонного лося, с глухим, чавкающим стуком вошли в бугристую грудную клетку твари, выбивая сзади из спины фонтаны черной дымящейся крови и отбрасывая двухсотпятидесятикилограммовую тушу на два шага назад!
Обычный зверь после четырех таких попаданий в область сердца и легких рухнул бы мертвым мешком.
Но оборотень лишь глухо, яростно взревел, захлебнувшись кровью, и прямо на глазах у остолбеневших людей в свете подствольного фонаря края рваных выходных отверстий на его груди начали стремительно стягиваться, выталкивая наружу расплющенные свинцовые рубашки пуль с сухим щелчком падающих на камень гильз! Чудовищный метаболизм мутировавшей ткани в пик полной луны регенерировал повреждения мягких тканей со скоростью десять секунд на рану!
Оправившись от удара пуль, тварь припала на все четыре лапы и в один пятиметровый прыжок метнулась прямо на перезаряжающего карабин Громова!
В этот миг судмедэксперт Илья Корнев шагнул вперед наперерез прыжку и с трех метров выстрелил из крупнокалиберной двадцатишестимиллиметровой морской сигнальной ракетницы прямо в раскрытую пасть чудовища!
Ослепительный бело-красный звездный заряд с температурой горения в две тысячи градусов ударил твари прямо в скулу и глазницу, опалив черную шерсть и осыпав морду дождем горящего магния!
Вой обожженного зверя потряс кладбище. Ослепленная вспышкой на один глаз тварь в воздухе сбилась с траектории, вскользь задела плечом Громова (так что капитан отлетел на три метра в сухие кусты бузины, ударившись спиной о гранитный памятник и выпустив из рук карабин с расколотым прикладом!), перекатилась через голову по гравию и, тряся дымящейся мордой, отскочила за каменный склеп, выжидая секунду, пока восстановится зрение.
— Паша, вставай! В кирху, в каземат за броневую дверь! — Корнев рванул оглушенного, залитого кровью из рассеченного лба опера за воротник кожаной куртки, подобрал со земли его карабин и табельный ПМ и поволок капитана назад по аллее — единственным оставшимся путем: к темневшим в пятидесяти метрах руинам лютеранской кирхи!
Они бежали среди покосившихся чугунных крестов под холодным светом полной луны, а сзади за склепом уже снова раздавался глухой, набирающий скорость топот четырех когтистых лап по мерзлой земле!
Они успели влететь в сводчатый каменный портал разрушенной колокольни кирхи буквально за две секунды до того, как когтистая лапа твари высекла сноп искр из гранитного косяка за спиной Корнева!
Внутри основания колокольни вниз, под землю, вела крутая каменная лестница старого финского военного бункера тридцать девятого года, а внизу чернела та самая массивная, клепанная из двухсантиметровой броневой стали гермодверь порохового погреба, где днем запирал себя старик Игнат!
Громов и Корнев скатились по ступеням вниз, влетели внутрь низкого кирпичного сводчатого каземата и, навалившись вдвоем плечами, с грохотом захлопнули броневую дверь прямо перед мордой кинувшейся вниз по лестнице твари!
БУМ! — двухсотпятидесятикилограммовая туша со всего разгона врезалась снаружи в стальное полотно двери!
Посыпалась вековая кирпичная пыль и известковый туф со сводов, но старая финская крупповская сталь, рассчитанная на прямое попадание артиллерийского снаряда, выдержала удар! Корнев дрожащими руками задвинул оба верхних и нижних стальных засова толщиной в запястье в каменные пазы стен.
Запах оружейного сала и закон серебряного сплава
Внутри каменного мешка порохового погреба размером четыре на четыре метра стояла кромешная тьма, рассекаемая лишь узким лучом фонаря Корнева, и пахло именно тем, что судмедэксперт сегодня днем нашел под обломком ногтя в своей лаборатории: старым пушечным салом, графитовой смазкой, красным кирпичом и сырым известковым туфом.
В единственное узкое вентиляционное продушино под самым потолком на уровне земли, закрытое тройной кованой решеткой из четырехгранных железных прутьев, падал косой серебристый луч полной луны.
Снаружи в стальную дверь глухо, методично и яростно билось тело оборотня, а его когти с невыносимым скрежетом драли заклепки вокруг косяка, пытаясь выкрошить старый кирпич вокруг дверной рамы!
— До утра шесть часов, Сергеич… — тяжело дыша, прижимая ладонь к разбитому лбу и проверяя оставшиеся в магазине карабина три патрона, прохрипел Павел Громов. — Дверь-то выдержит, сталь крепкая, а вот кирпичная кладка вокруг верхней петли уже трещину дала! Через час он выворотит косяк вместе с кирпичом и залезет к нам в этот гроб! Что делать будем?! Свинец его не берет!
Илья Корнев не ответил сразу.
Его взгляд опытного криминалиста и химика лихорадочно скользил в луче фонаря по стенам каземата, где старый смотритель Игнат Михеевич проводил свои дни между приступами.
В углу каземата на каменном выступе стоял старый примус, жестяная банка с тем самым пушечным салом, тигли для плавки свинца, в которых старик когда-то сам лил пули и картечь для охоты, а рядом с тиглем на деревянном ящике лежал расколотый пополам гипсовый слепок и… небольшая кучка старых, почерневших от времени серебряных церковных крестиков, ложек и дореволюционных серебряных полтинников Николая Второго, которые могильщик годами находил при копке ям на старом финском погосте!
И тут в голове судмедэксперта Корнева — человека науки, который всю жизнь верил только в биохимию, клеточную патологию и периодическую таблицу Менделеева, — сложилась вся картина того, почему старики в своих преданиях писали про «серебро и каленое железо»!
— Паша, дай сюда все патроны от «Вепря» и от своего Макарова и зажигай примус на полную мощность! — быстро скомандовал Корнев, бросаясь к верстаку в углу и хватая плоскогубцы. — Быстро! У нас есть двадцать минут, пока держится верхняя петля!
— Ты что задумал, Сергеич?! Серебряные пули как в кино лить?! — опешил опер, доставая зажигалку и разжигая старый бензиновый примус, который загудел синим ревущим пламенем.
— Какое к черту кино, Паша, это чистая токсикология и биохимия тяжелых металлов! — руки судмедэксперта работали с быстротой и точностью хирурга на операции: плоскогубцами он расшатывал и вынимал пули из латунных гильз винтовочных патронов 7.62×54, высыпая порох на чистый лист бумаги, а сами полуоболочечные пули зажимал в тисках. — Ты видел под микроскопом, за счет чего у него идет мгновенная регенерация тканей от обычного свинца? Этот древний вирус или симбионт в его крови при лунном приливе разгоняет деление стволовых клеток в тысячу раз, как злокачественная саркома на стероидах! Обычный свинец для таких клеток нейтрален — ткань просто капсулирует его и выталкивает наружу! Но ионы коллоидного и металлического серебра при нагреве являются сильнейшим клеточным ядом-ингибитором для любых простейших и мутировавших ферментных цепочек — серебро мгновенно сворачивает белок регенерации и вызывает необратимый некроз и коагуляцию тканей! Старик Игнат сам хотел отлить пули из этих полтинников, да не успел до заката — пальцы уже слушаться перестали!
Лить пулю целиком без пулелейки под нарезной ствол карабина было нельзя — самодельная мягкая отливка застряла бы в нарезах «Вепря» и разорвала ствол при первом же выстреле!
Но Корнев придумал гениальное инженерное решение судмедэксперта:
Он взял три штатные полуоболочечные пули 7.62 в твердой биметаллической рубашке, кончиком хирургического скальпеля и шила выковырял из их головной экспансивной части мягкий свинцовый сердечник на глубину сантиметра, поставил на синее пламя примуса железную ложку с двумя рубленными серебряными полтинниками девятьсот пробы, расплавил серебро до жидкого, светящегося вишневым жаром зеркала и залил чистое расплавленное серебро прямо внутрь биметаллических рубашек винтовочных пуль, остудив их в кружке с водой и плоскогубцами обжав обратно в дульца латунных гильз поверх порохового заряда!
В ту самую минуту, когда Корнев зажал в тисках третью, последнюю серебряную пулю и передал три еще горячих патрона капитану Громову, верхняя каменная ниша дверного косяка не выдержала.
Раздался оглушительный треск лопнувшего кирпича!
Верхняя петля броневой двери вместе с пудовым куском кладки вывалилась внутрь каземата, полотно двери перекосилось и рухнуло углом на каменный пол, открыв широкий треугольный проем в залитый голубым лунным светом лестничный спуск!
В проеме на фоне ночного неба выросла огромная, дышащая паром и кровью косматая фигура.
Тварь не стала протискиваться в дверь медленно — оттолкнувшись задними лапами от ступеней, она с оглушительным ревом прыгнула сквозь проем прямо внутрь четырехметрового каменного каземата, метя когтями в горло стоявшего с карабином у дальней стены Павла Громова!
Расстояние было — три шага. Промахнуться было невозможно, но и права на осечку у них больше не было.
Громов не отступил ни на сантиметр. Опустившись на одно колено у верстака с горящим примусом, капитан поймал в прицел летящую на него в прыжке широкую грудь чудовища и трижды подряд — в основание шеи, в солнечное сплетение и прямо в левое подреберье, где билось гипертрофированное сердце, — всадил в упор все три патрона с серебряным сердечником:
БАХ! БАХ! БАХ!
Эффект оказался страшным и мгновенным.
Тяжелые полуоболочечные пули, войдя в плоть оборотня, раскрылись внутри грудной клетки «розочкой», высвобождая раскаленное при выстреле серебро прямо в главный кровоток и аорту!
Вместо привычного затягивания ран вокруг входных отверстий на груди твари с громким шипением — точно таким, какое бывает, когда перекись водорода льют на гнойную рану, — вздулась густая серо-черная пена! По венам и артериям чудовища от сердца к шее и лапам со скоростью разливающегося чернил побежала черная сосудистая сетка мгновенного тотального некроза и свертывания крови!
Регенерация остановилась в одну секунду.
Страшный, захлебывающийся черной пеной вой оборвался на середине. Инерция прыжка швырнула тяжелое тело к самым ногам Громова и Корнева, но лапы его уже подкосились — когти бессильно проскребли по каменным плитам пола в полуметре от сапог капитана, и громадная туша с глухим стуком рухнула на бок посреди порохового погреба.
Они стояли у стены, прижавшись спинами к холодному кирпичу, с направленным в упор стволом карабина и тяжело дышали, глядя на то, что происходило на полу в свете фонаря.
Конвульсии стихли через минуту.
И как только остановилось отравленное серебром сердце, начался обратный процесс: с чудовищным, сухим треском остывающих суставов и сжимающихся мышц огромная двухметровая звериная туша прямо на глазах стала уменьшаться, оседать внутрь самой себя; длинные черные волосы и роговые когти отторгались от кожи и осыпались на каменные плиты сухой черной золой, вытянутая челюсть встала на место…
И через пять минут на холодном каменном полу старого финского каземата в луче фонаря лежал обычный, худой, седой шестидесятилетний человек — старый кладбищенский сторож Игнат Михеевич Рябов.
Глаза его были открыты и смотрели вверх, в узкое решетчатое окошко каземата, сквозь которое на его измученное, но теперь удивительно спокойное, чистое человеческое лицо падал холодный луч октябрьской луны. В последний миг перед смертью, когда черная пелена зверя спала с его разума, старик успел понять, что цепь прервана и что завтра утром ему больше не придется просыпаться в лесу с чужой кровью на руках.
Особое мнение эксперта Корнева
К восьми часам утра десятого октября, когда над карельской тайгой взошло бледное, холодное осеннее солнце, судмедэксперт Илья Сергеевич Корнев и капитан Павел Громов закончили работу в каземате под разрушенной кирхой.
Они не стали вызывать туда следственную группу из области.
Нечего было объяснять молодым следователям с планшетами и прокурорам в чистых кабинетах, почему в старом пороховом погребе старик-могильщик лежит голым посреди разорванных стальных цепей, а вокруг него на полу рассыпана серая роговая труха, которая при первом же прикосновении солнечного луча из дверного проема распадается в обычный черный торфяной пепел.
Они аккуратно извлекли из груди старика три деформированных серебряных сердечника (которые Павел забрал с собой и утопил в самой глубокой ламбушке по дороге в город), перенесли тело Игната Михеевича наверх в его сторожку, уложили на кровать и составили официальный протокол осмотра места происшествия.
В графе «Причина смерти» судмедэксперт высшей категории Корнев И. С. своим четким, разборчивым почерком записал: «Острая коронарная недостаточность и обширный инфаркт миокарда на фоне хронического сепсиса после давнего укуса дикого животного в область левого плеча». А клеенчатую тетрадь старика с его последними записями они сожгли в железной печке сторожки до последнего уголька.
Дело же о трех погибших в лесу — стороже, дачнике и лесорубе Круглове — в понедельник было официально закрыто за подписью районного охотоведа, который отчитался перед областью, что егерская бригада в выходные выследила и застрелила на дальней делянке крупного медведя-шатуна.
Жизнь в тихом Лесогорске вернулась в свою сонную колею.
Только две вещи изменились с той октябрьской ночи в жизни судмедэксперта Ильи Сергеевича Корнева.
Во-первых, в его рабочем сейфе в прозекторской рядом с микроскопом теперь всегда лежит тяжелая бархатная коробочка, в которой хранятся двадцать четыре патрона калибра 7.62×54 и шестнадцать патронов к пистолету Макарова, головные части которых залиты чистым серебром девятьсот пробы из старых николаевских полтинников.
А во-вторых, каждый месяц — за сутки до наступления очередного полнолуния — Илья Сергеевич не ложится спать.
Вечером он наливает в термос крепкого горячего кофе, кладет на пассажирское сиденье свой старый медицинский саквояж, выезжает за ворота больницы и подбирает у отдела полиции капитана Павла Громова с его отремонтированным карабином «Вепрь».
Они едут вдвоем по тихим окраинным улочкам вдоль кромки темной карельской тайги, останавливают машину на высоком бугре у старого погоста и до самого рассвета молча курят, глядя на огромную желтую луну над вековыми елями и прислушиваясь к ночному лесу. Ведь в клеенчатой тетради старого Игната было написано, что в июле у финского склепа его укусила «старая тварь», которую он сжег в болоте, — но никто в мире не знает точно, была ли та тварь в глухих карельских лесах последней из своего древнего выводка.
