Осень сорок третьего выдалась на удивление сухой. Дороги, ещё недавно разбитые колоннами отступавших войск, теперь затвердели, как камень, и по ним без особого труда шли гружёные повозки. В воздухе стоял горьковатый запах жжёной листвы, смешанный с угольной гарью. Где-то за далёкой линией горизонта всё ещё вспыхивали зарницы — не то далёкая канонада, не то отблески пожаров, которые уже никто не тушил.
Старшина Кузьма Ильич Ребров сидел на перевёрнутом ящике из-под снарядов возле кирпичной водокачки. Он курил самокрутку, прикрывая огонёк ладонью, хотя ветра почти не было. Ему было сорок два, но выглядел он на все шестьдесят: седые виски, глубокие морщины у глаз и тяжёлый, усталый взгляд человека, который за три года войны научился не загадывать наперёд дальше одного дня.
Перед ним, уходя в серую предутреннюю мглу, стоял состав. Двадцать четыре вагона — товарные, тёплушки, платформы. На платформах, укрытые брезентом, громоздились орудийные стволы, зарядные ящики, ящики с винтовками, миномёты, катушки полевого кабеля. В тёплушках, по данным накладной, находились боеприпасы и медикаменты. В голове состава — паровоз серии «Э», старенький, но надёжный, как молотобоец на заводе.
— Что, Кузьма Ильич, опять ждём? — раздался хрипловатый голос за спиной.
Старшина обернулся. К нему подходил Степан Лопатин, машинист, немолодой, жилистый мужик с промасленной фуражкой, сдвинутой на затылок. Лопатин выглядел таким же уставшим, как и сам Ребров, но в его глазах ещё теплилась какая-то мужицкая цепкость — та самая, что заставляет человека подниматься за час до гудка и проверять, не остыла ли топка.
— Ждём, Степан Гаврилович, — ответил Ребров, не оборачиваясь. — Обещали дать зелёный, как только разведка доложит, что перегон чист. А пока — тишина.
— Тишина, — фыркнул машинист. — Это ненадолго.
Ребров ничего не ответил. Он знал, что Лопатин прав. За последние два месяца их состав трижды попадал под бомбёжку. Дважды удавалось уходить, маневрируя на запасных ветках. Один раз бомба легла в двадцати метрах от хвоста, осыпав последнюю платформу комьями мёрзлой земли, но снаряды, по счастью, не сдетонировали. Всякий раз после таких переделок старшина давал себе слово, что больше не поедет. И всякий раз садился на ящик возле паровоза и ждал отправления.
Потому что не мог иначе.
В сорок первом он был стрелком-радистом на «летающей крепости». В сорок втором, после ранения под Орлом, его списали в тыловую часть — и с тех пор он сопровождал воинские грузы. Формально это называлось «комендантский наряд сопровождения». Неофициально — «ездовые войны». Они не ходили в атаки, не поднимались в небо, не сидели в окопах. Но каждую ночь, когда поезд трогался с места, у Реброва внутри всё сжималось в тугой комок, и этот комок не отпускал до самой разгрузки.
— Слышал, вчера на южной ветке состав разнесли, — нарушил молчание Лопатин. — Говорят, три вагона боеприпасов взлетели на воздух. Сопровождение — пятеро. Никого не нашли.
— Слышал, — коротко отозвался Ребров.
— Говорят, «рама» выследила. Потом «лаптёжники» накрыли. Не ушёл никто.
Ребров сделал глубокую затяжку и выпустил дым через ноздри. Рука, державшая самокрутку, не дрожала, но внутри что-то сжалось сильнее.
— У нас другой маршрут, — сказал он не столько машинисту, сколько самому себе. — Разъезд Борки, потом Карповка, дальше Малиновый Лог и — станция Сосновка. Обозначена как тыловая. Оттуда — автотранспортом до передовой.
— Тыловая, — усмехнулся Лопатин. — Где тепереча тыл, а где фронт, один чёрт разберёт. Линия-то подвинулась.
Он был прав. После летнего наступления фронт сдвинулся на запад, и линия снабжения растянулась так, что разрывы между станциями исчислялись уже не десятками, а сотнями километров. Немецкая авиация, утратив превосходство в воздухе, всё ещё имела достаточно машин, чтобы наносить удары по узловым коммуникациям. И в первую очередь — по железной дороге.
Где-то вдалеке коротко прогудел паровоз. Чужой. На соседней ветке, невидимой за штабелями шпал, медленно простучал встречный санитарный поезд. Оттуда, из приоткрытых дверей тёплушек, не доносилось ни звука. Только глухое монотонное тарахтенье колёс.
— А где этот твой новый помощник? — вдруг спросил Лопатин. — Как его… Кирюха?
— Кирилл Лагунов. Поехал к коменданту за накладными.
— Молодой больно.
— Двадцать два.
— Господи, — машинист покачал головой. — Двадцать два. У меня старшему в августе двадцать шесть стукнуло бы…
Он осёкся, не докончив. Ребров посмотрел на него, но ничего не сказал. Каждый из них знал о потерях друг друга ровно столько, сколько позволялось знать, чтобы не разбередить.
Заскрипел гравий под быстрыми шагами. Из-за кирпичного здания водокачки показался высокий худощавый парень в перетянутой ремнём шинели. Он шёл, немного прихрамывая на левую ногу, и левой же рукой прижимал к боку папку с документами. Правая рука висела на перевязи.
— Кирилл, — негромко окликнул Ребров.
Парень ускорил шаг, почти перешёл на бег, но тут же поморщился — видно, отдало в раненое плечо.
— Товарищ старшина, вот, — он протянул папку. — Комендант передал. И пакет.
Ребров принял документы, не открывая. Сунул папку под мышку, пакет — за пазуху. Молча кивнул на ящик рядом с собой:
— Садись. Курить будешь?
— Не курю, — покачал головой Кирилл.
— И правильно, — вставил Лопатин. — Лёгкие чище.
Парень сел на краешек ящика, вытянул левую ногу, поморщился. Ребров покосился на него, но опять ничего не сказал. Взгляд задержался на руке на перевязи.
— Как ранение? — спросил он негромко.
— Зажило почти. Рука пока не поднимается, но пальцы шевелятся. Врач сказал — к весне разработаю.
— Значит, не насовсем списали?
— В запас. Пока при штабе, а там видно будет.
— Вот и у нас пока, — хмыкнул Лопатин.
Кирилл усмехнулся краешком рта. Улыбка вышла короткая, но настоящая.
Он попал к ним под Минском. Точнее, под тем, что осталось от Минска, — обгоревшие стены, перекошенные фермы мостов, воронки на месте улиц. Шёл бой за железнодорожный узел, и он, тогда ещё молоденький лейтенант-артиллерист, получил приказ держать позицию до подхода резервов. Держал сутки. Когда подошли, в живых из расчёта осталось двое: он и заряжающий. Оба — раненые. Орудие — разбитое. Но дорогу не отдали.
После госпиталя, после долгой волокиты с документами, он оказался в распоряжении военной комендатуры. Ему предложили место в охране тылового объекта. Он согласился. Потом — перевели в сопровождение поездов. Так и оказался в этой команде.
Ребров тогда, в первый день, оглядел его с ног до головы и спросил:
— Ночью стрелять сможешь?
— Смогу, — ответил Кирилл, хотя тогда ещё плохо сгибались пальцы на правой руке.
— А если бомбить начнут?
— Смогу.
— Ну-ну, — только и сказал тогда старшина.
С тех пор прошло два месяца. За это время они успели сдружиться — насколько вообще можно сдружиться людям, которые видят друг друга только в дороге. Ребров относился к Кириллу как к младшему брату, хотя сам никогда не произносил этого вслух. Лопатин — как к сыну, которого не суждено было дорастить.
На востоке начинало сереть. Небо из чёрного становилось пепельным, а потом — мутным, с зеленоватым отливом, какой бывает перед дождём. Но дождя не было. Только сухая пыль, поднимавшаяся от редких проходивших машин.
Из дверей казармы, приспособленной в бывшем пакгаузе, вышел военный диспетчер. Помахал флажком.
— Ребров! — крикнул он. — Давай готовность!
Кузьма Ильич поднялся, затушил самокрутку о подошву, расправил гимнастёрку.
— По вагонам, — сказал он негромко.
Кирилл вскочил первым. Лопатин, уже у паровоза, обернулся:
— Через десять минут пар поднимем. Только вы уж там… это… держите ушки на макушке.
— Держим, Степан Гаврилович, — отозвался Ребров.
Он пошёл вдоль состава, проверяя посты. В штате сопровождения числилось шестеро, но двое слегли с дизентерией ещё на прошлой неделе, и заменить их было некем. Значит, четверо. Ребров, Кирилл, пожилой пулемётчик из морской пехоты по фамилии Штепенко и совсем молодой боец — Сашка Морозов, которому едва исполнилось девятнадцать.
Штепенко стоял у открытой двери второго с конца вагона. Он курил трубку, щурился на восток. Его пулемёт — «максим» — был установлен на самодельной тумбе внутри вагона, так, чтобы ствол смотрел в дверной проём.
— Как настроение, Григорий Маркович? — спросил Ребров, поравнявшись с вагоном.
— Как у всякого, кто едет на пороховой бочке, — мрачно ответил Штепенко. — Хорошего мало.
— Не каркай.
— Я не каркаю, я констатирую. Ежели шальная бомба — то и караул крикнуть не успеем.
— Потому и не зевай.
Штепенко ответил что-то неразборчивое, но в его тоне не было злобы. Они понимали друг друга: старый моряк и бывший стрелок-радист, оба знали, что к чему.
Сашка Морозов стоял у последней платформы. Он обеими руками держал карабин и смотрел на запад. На его лице, ещё по-девичьи гладком, застыло выражение напряжённого внимания. Увидев старшину, он вытянулся:
— Товарищ старшина, докладываю: порядок!
— Вольно, Морозов. Не тянись, спина заболит.
Парень немного смутился, но позу сменил.
— Первый раз на таком маршруте? — спросил Ребров.
— Первый.
— Тогда запомни: если что — не высовывайся понапрасну. Огонь вести прицельно, не пали в небо.
— Понял.
— И держись за поручни, когда состав на стыках качает.
— Есть.
Старшина прошёл дальше, дошёл до головного вагона, где находилась небольшая площадка с ручным пулемётом Дегтярёва. Кирилл уже занимал место, проверяя диски с патронами. Рука на перевязи мешала, но он приловчился делать всё левой.
— Справишься? — спросил Ребров.
— Справлюсь.
— Тогда поехали.
Паровоз вздрогнул, выпустил облако пара, и состав медленно, будто нехотя, тронулся с места. Ребров поднялся на площадку и встал рядом с Кириллом. Впереди была дорога длиной в жизнь — может быть, в несколько часов, а может, и того меньше.
Первые пятнадцать километров прошли спокойно. Дорога шла сквозь березняк, уже почти полностью оголённый, с редкими листьями, которые дрожали на ветру. За окнами проплывали неясные очертания: полуразрушенная будка обходчика, сгоревший остов автомашины, лежавший в кювете, перекошенный указатель с полустёртой надписью. Всё это было знакомым, привычным, но оттого не менее тревожным.
Лопатин держал среднюю скорость. Он знал этот участок как свои пять пальцев — до войны водил здесь пассажирские, возил отдыхающих в дома отдыха. В такие минуты ему казалось, что из-за поворота вот-вот покажется дачный посёлок, и на перроне будут стоять женщины в светлых платьях и дети с сачками для ловли бабочек. Но вместо этого за поворотом показался разъезд Борки — то, что от него осталось.
Ребров смотрел на сгоревшее здание станции, на ржавые фермы водонапорной башни, на пустую платформу, изрезанную осколками. Состав замедлился, но не остановился. Разрешалось следовать транзитом.
— Смотри, — негромко сказал Кирилл, кивая на семафор.
Семафор был разбит, но его крыло застыло в положении «свободен». Или это был просто обман зрения, но Лопатин, похоже, решил не рисковать и прибавил ходу.
Проехали.
Следующий участок шёл через открытую местность. Поля, поля, редкие перелески. Местность просматривалась в обе стороны на несколько километров. Небо над горизонтом было чистым, но Ребров знал: если появится «рама», времени на раздумья не будет.
Он обо всём думал заранее. Расставил бойцов так, чтобы каждый знал свой сектор. Штепенко — хвост и задняя полусфера. Кирилл — правый борт. Сашка — левый. Сам он переходил с места на место, контролируя обстановку и не выпуская из виду небо.
— Насчитал уже три воронки, — сказал Кирилл, когда они проезжали мимо глубокой ямы, наполовину залитой водой.
— Это ещё что, — отозвался Ребров. — Под Карповкой будет настоящее кладбище техники. Там в июле бои шли. Дорогу три раза перерезали.
— А сейчас?
— А сейчас, говорят, выровняли. Но чем дальше на запад, тем всё зыбче.
Состав шёл, постукивая на стыках. В вагонах было тихо — груз не издавал звуков. Только иногда, когда поезд подбрасывало, доносился глухой стук металла о металл. Или, может, просто казалось.
Кирилл смотрел вперёд, на уходящие к горизонту рельсы. Он вспоминал свой первый выход. Тогда тоже была осень, и он, ещё не до конца оправившийся после ранения, стоял у распахнутой двери и смотрел на мелькавшие поля. Ему казалось, что он видит войну. На самом деле он видел только её последствия.
Теперь он знал: война — это не только бои. Это ещё и дороги. Дороги, по которым всё идёт и идёт, день за днём, ночь за ночью, и кажется, что этой дороге не будет конца.
После Карповки начались холмы. Дорога пошла вверх, паровоз загудел натужно, выбрасывая в небо клубы дыма. Лопатин переключил реверс, поддал пару. Колёса на мгновение заскользили, но зацепились.
Здесь, на подъёме, состав был особенно уязвим. Скорость упала до минимума. Если бы в этот момент появилась авиация — отбиваться было бы трудно.
Ребров поднял бинокль, висевший на груди. Осмотрел небо. Чисто, если не считать далёких, похожих на белую вату облаков.
— Штепенко! — крикнул он, перегнувшись через борт площадки. — Гляди в оба! Выходим на гребень!
— А то! — донёсся ответ.
Состав, преодолев подъём, вышел на открытую возвышенность. Отсюда открывался вид на долину, за которой угадывались смутные очертания станции Малиновый Лог. Отсюда же, с высоты, было видно, как на параллельной колее что-то темнеет. Разбитый состав. Опрокинутые вагоны, паровоз, лежащий на боку, будто огромный раненый зверь.
— Вот это их накрыло, — прошептал Кирилл.
— Не смотри, — резко сказал Ребров. — Смотри на дорогу и небо.
Но Кирилл не мог не смотреть. Он видел обгоревшие рамы вагонов, разбросанные по насыпи осколки, искореженный металл. И тишину. Такую плотную, что она, казалось, звенела.
К вечеру добрались до Малинового Лога. Станция была наполовину разрушена, но работала. На путях стояли два состава: один с лесом, другой — с ранеными. Красноармейцы носили носилки, покрикивали санитары. Где-то в стороне дымила полевая кухня.
Поезд остановился у водонапорной башни. Лопатин спрыгнул на землю, разминая ноги.
— Заправляемся и дальше, — сказал он Реброву. — Диспетчер сказал, что ночью по этому участку ходят только по два. Мы как раз вторые.
— Значит, не задержимся.
— Минут сорок.
Сорок минут. Целая жизнь.
Ребров спрыгнул на насыпь, прошёлся вдоль состава. Штепенко уже стоял внизу, протирая закопчённый ствол пулемёта. Сашка сидел на шпале, прислонившись спиной к вагону, и смотрел на небо. Кирилл оставался на месте, привалившись к борту площадки.
— Перекусим, — сказал старшина, доставая из вещмешка краюху хлеба и банку тушёнки.
Так и сидели — вчетвером, на ящиках возле состава, в сгущающихся сумерках. Ели молча. Каждый думал о своём.
— А ведь до войны я на этой станции бывал, — сказал вдруг Лопатин, подойдя к ним. — Летом тридцать девятого. Ездил к сестре в Пензу. Останавливались здесь на полчаса. Я ещё мороженого купил.
— Мороженого, — задумчиво повторил Сашка. — А какое оно было?
— В картонном стакане. Сладкое. Холодное.
Все замолчали.
— Подъём, — сказал Ребров, поднимаясь. — Через пять минут отправление.
Он отошёл в сторону, к краю платформы. Достал из-за пазухи пакет, который передал комендант, и, поколебавшись, вскрыл его. Внутри был листок с печатным текстом и карта. Он пробежал текст глазами, задержался на последних строках. Потом аккуратно сложил листок и убрал обратно.
— Что там? — спросил подошедший Кирилл.
— Ничего хорошего, — ответил Ребров. — Данные разведки. На участке между Малиновым Логом и Сосновкой замечены диверсионные группы. Возможно, охотятся на поезда.
— Какой у нас следующий участок?
— Река Полянка. Мост.
Кирилл почувствовал, как холодок пробежал по спине.
— Мост — это всегда самое опасное.
— Да. Поэтому будем проходить его на малой скорости. А перед мостом — пустить вперёд контрольную дрезину.
— У нас есть дрезина?
— В Малиновом Логу обещали дать. С бойцами.
Когда стемнело окончательно, состав двинулся дальше. Впереди, метрах в трёхстах, шла дрезина с четырьмя вооружёнными солдатами. За ней — паровоз, затем — вереница вагонов.
Ночь была тёмной, без луны. Только изредка из-за туч проглядывали звёзды, и тогда окрестности на мгновение освещались призрачным светом. Ребров стоял у пулемёта, всматриваясь в темноту. Кирилл — рядом, держа в руке ручной фонарь с затемнённой лампой.
Шли медленно. Колёса постукивали размеренно, будто отсчитывали время. Дрезины впереди почти не было видно — только еле заметный огонёк её затемнённого фонаря.
— Сколько до моста? — спросил Кирилл.
— Около двух вёрст.
— А если там уже заложен заряд…
