Тишина в коридоре стояла такая, что слышно было, как на кухне капает кран. Мерный, сводящий с ума звук: кап… кап… кап… Сергей лежал на продавленном диване, уставившись в тёмный потолок, и считал эти капли. Каждая из них словно отмеряла секунды его никчёмной жизни. Секунды, которые складывались в минуты, минуты — в часы, а часы — в бесконечную, беспросветную череду одинаковых дней.
Он перевернулся на бок. Пружины старого дивана жалобно скрипнули под его тяжестью. В комнате пахло пылью, застоявшимся табачным дымом и чем-то неуловимо кислым — запахом бедности и безысходности, который въелся в обои, в мебель, в саму ткань его существования.
Сколько он уже не выходил из этой квартиры? День? Два? Неделю? Время потеряло всякий смысл. Телефон молчал — последний раз он звонил кому-то, наверное, месяц назад. Друзья… какие друзья? Они испарились, как только у него кончились деньги. Сначала перестали звать в бары, потом перестали отвечать на звонки, а потом и вовсе удалили его из всех чатов. Мать звонила из райцентра раз в неделю, спрашивала, как дела, и он всегда отвечал одно и то же: «Нормально, мам, всё хорошо, не переживай». Голос его при этом был ровным и спокойным, хотя внутри всё сжималось от стыда и тоски.
«Хорошо» — это когда в холодильнике пусто, а в кармане — только мятая пачка сигарет с тремя оставшимися штуками. «Хорошо» — это когда ты в сорок лет сидишь без работы, без семьи и без всякой надежды на то, что завтрашний день будет хоть чем-то отличаться от сегодняшнего. «Хорошо» — это когда тебе нечем платить за квартиру, и это «хорошо» готово в любой момент обернуться улицей.
Сергей сел, спустил ноги на пол. Нащупал босой ступнёй холодный линолеум, поморщился. Автоматически потянулся к пачке сигарет, вытряхнул одну, прикурил. Дым обжёг горло, но он не почувствовал ничего, кроме привычной пустоты.
Вчера он в очередной раз пересматривал документы, сваленные в картонную коробку из-под обуви. Трудовая книжка с последней записью об увольнении по собственному желанию — хотя какое там «собственное»? Попросили, и он ушёл. Военный билет, диплом техникума, который он так и не применил в жизни, свидетельство о разводе — Аня ушла пять лет назад, забрав дочь. Он не винил её. Разве можно винить человека за то, что он не захотел жить с неудачником? В коробке ещё была фотография — единственная, которую он оставил: дочь на выпускном в детском саду, с бантом в волосах, улыбается, а рядом он сам, с глупым торжественным лицом и букетом ромашек. Было ли это счастьем? Теперь уже трудно вспомнить.
На кухне за стенкой что-то загремело. Соседка Марья Павловна, семидесятилетняя пенсионерка, начинала свой день. Вот она включила радио, и сквозь тонкую перегородку послышался приглушённый голос ведущего, обещавшего солнечную погоду. Сергей криво усмехнулся. Какой к чёрту солнечный день, когда внутри — сплошной ноябрь?
Он встал, прошлёпал на кухню. Открыл холодильник, хотя знал, что там. Полка с пустой банкой из-под майонеза, увядший пучок петрушки, который он купил невесть когда, и сиротливое яйцо в специальном углублении. Всё. Он закрыл дверцу, прижался к ней лбом. Где взять денег? Этот вопрос крутился в голове непрерывным циклом, как заевшая пластинка. Где взять денег? Где взять денег?
Долгов у него не было — по одной простой причине: давать ему в долг перестали ещё в прошлой жизни. На работу не брали — с его-то послужным списком прогулов и запоями, о которых в отделе кадров, кажется, знали все. Биржа труда платила копейки, которых не хватило бы даже на то, чтобы выжить месяц. А платить нужно было уже послезавтра. За квартиру. За газ. За свет.
Три тысячи рублей. Господи, всего-то три тысячи рублей. Смешная сумма для кого-то — посиделка в кафе, пара пачек сигарет в дорогом ларьке, заправка для машины. Для Сергея это была пропасть, мост через которую сгорел давным-давно.
Он долго стоял у окна, глядя на утренний двор. Хлопья снега медленно ложились на асфальт, на крыши машин, на ветви тополей. Люди спешили на работу, укутавшись в шапки, пряча лица в воротники. Спешили, чтобы прожить очередной день, вернуться вечером, поужинать, лечь спать. И так до бесконечности. И он когда-то был частью этого круговорота, но выпал из него, как выпадает из окна человек, не рассчитавший своих сил.
Он отошёл от окна, натянул старые джинсы, свитер с протёртыми локтями, нацепил куртку, в кармане которой нашёл мелочь — рублей двенадцать, не больше. Помедлил, глядя на телефон. Потом сунул его в карман и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Выйдя из подъезда, он вдохнул колючий морозный воздух. Голова слегка закружилась. На улице пахло снегом, бензином и дешёвым табаком. Сергей закурил последнюю сигарету, жадно затягиваясь, словно это был глоток воды в пустыне. Сигаретный дым растаял в сером небе.
Он шёл мимо магазинов, мимо остановок, мимо снующих туда-сюда людей. Все они были заняты делом. Все они имели цель. У Сергея цели не было, если не считать одной — где-то достать деньги. На панели он не стоял, с алкашами не связывался, но внутри него росла и ширилась какая-то липкая, мутная волна отчаяния. Она поднималась откуда-то изнутри, подступала к горлу, мешала дышать.
Он вспомнил, как три года назад стоял вот так же на остановке и думал, где бы перехватить до зарплаты. Тогда у него ещё была работа, была зарплата — небольшая, но стабильная. Тогда он ещё верил, что жизнь наладится, что всё будет хорошо. Наивный идиот.
Ноги сами привели его к рынку. Пёстрые ряды, крики торговцев, запах специй и подгнивших овощей. Сергей бесцельно бродил между прилавками, глядя на чужие товары — яркие, свежие, манящие. Карманы его были пусты, но он всё равно разглядывал всё с каким-то болезненным интересом, как человек, лишённый возможности есть, разглядывает витрину ресторана.
— Эй, Серёга!
Он обернулся. К нему, широко улыбаясь, шёл Лёха — старый знакомый, с которым они вместе когда-то работали на стройке. Лёха расплылся вширь, отрастил бороду, на нём была добротная куртка, на шее — шарф явно не из дешёвых.
— Сколько лет, сколько зим! — Лёха хлопнул его по плечу. — Жив, здоров?
— Жив вроде, — криво усмехнулся Сергей.
— Ну, выглядишь, честно, не очень. Как делишки?
— Да так, — уклончиво ответил Сергей. — Подрабатываю понемногу.
— А-а, ясно. Ну, я чего подошёл-то. Помнишь Витьку Шаповала? Который прораба нашего, Палыча. Ну, который всё с бетономешалкой возился. Так вот — он два месяца назад скончался. Сердце. Прикинь? Ему всего-навсего сорок пять было.
Сергей кивнул, делая вид, что новость его расстроила. Хотя внутри ничего не шевельнулось. Смерть чужого человека — что она для него? Просто ещё одна строчка в бесконечной летописи чужих судеб. Но что-то в словах Лёхи зацепилось за край сознания и осталось висеть там, как случайно залетевшая в комнату муха.
— А ты как, кстати? Может, деньжатами поможешь? — спросил Сергей, ненавидя себя за этот вопрос, но не в силах удержаться.
Лёха поморщился, полез в карман.
— Слушай, сам знаю, как бывает. На вот, держи, — и сунул ему в ладонь две купюры по сто рублей. — Больше нет, правда. Жена пилит, ремонт затеяли, сам в кредитах.
Двести рублей. Две бумажки. Меньше, чем ничего, но и это было подаянием, унизительным, но необходимым.
— Спасибо, — пробормотал Сергей, сжимая деньги в кулаке.
Лёха ещё раз хлопнул его по плечу, сказал что-то про «созвонимся» и ушёл, оставив его стоять посреди рынка с двумя сотками в кулаке и такой пустотой внутри, что, казалось, вот-вот рухнет земля под ногами.
Дальше день покатился по накатанной. Сергей купил пачку дешёвых сигарет и полбуханки хлеба. Съел его прямо на морозе, запивая водой из пластиковой бутылки, которую нашёл на лавочке. Вкуса не почувствовал. Докурил, выбросил окурок в сугроб, пошёл дальше.
Он прошёл мимо банка, где светилась тёплая, манящая витрина. Мимо ювелирного магазина, в окне которого сверкали кольца и цепочки — символы чужого благополучия. Мимо ломбарда, в который он два года назад снёс всё, что у него было ценного: кольцо отца, старые наручные часы, планшет. Всё ушло за бесценок, как и его жизнь.
Ближе к вечеру он оказался в том районе, где жил раньше. Старый пятиэтажный дом, двор, детская площадка. На лавочке сидели бабушки, зорко оглядывая окрестности. Сергей сел на свободную лавочку, достал сигарету. Его никто не узнавал. Он сам себя не узнавал.
И тогда в его голове начала складываться мысль. Сначала смутная, как тень на периферии зрения. Потом она обрела контуры, цвет, голос. Он вспомнил Лёхины слова: «Витька Шаповал скончался. Ему было сорок пять». Шаповал. Виктор Шаповал. Жил на соседней улице. Сергей знал этот дом — кирпичная девятиэтажка с магазином на первом этаже. Он вспомнил, как они пару раз ездили туда после смены, распивая бутылку, и Шаповал хвастался, что у него «заначка на чёрный день, надёжнее всякого банка». Хвастался или нет? Сергей не помнил точно. Но в памяти всплыло лицо Шаповала, самодовольно ухмыляющегося, подвыпившего, развалившегося на кухне, и его слова: «В банк я не верю, Серега. Всё дома держу. Никто не догадается».
Это было то самое воспоминание, которое раньше было погребено под тоннами серой повседневности, а теперь внезапно всплыло, как утопленник со дна реки. «Всё дома держу». «Никто не догадается».
Сергей почувствовал, как к лицу прилила кровь. Сердце забилось где-то в висках, гулко и тревожно. Он докурил сигарету до фильтра, обжёг пальцы, но не заметил боли. В мозгу, словно прорвав плотину, хлынули обрывки воспоминаний: вечер, чья-то квартира, Витька в расстёгнутой рубашке, разливающий по стаканам… И где-то на верхней полке, в жестяной банке из-под чая — Сергей видел это краем глаза, но тогда не придал значения.
Он резко встал. Ноги, словно сами по себе, понесли его прочь из двора. Сергей шёл быстро, почти бежал, не разбирая дороги. В голове стучало: «Ты с ума сошёл. Остановись. Ты не сделаешь этого».
Но другая часть его сознания, тёмная, отчаявшаяся, потерявшая всякие ориентиры, отвечала: «А что ещё тебе остаётся? Сдохнуть под забором?»
Он вышел на нужную улицу. Вот она — девятиэтажка из красного кирпича. В одном из подъездов, на пятом этаже, жил Виктор Шаповал. Жил. Вчера, позавчера, месяц назад. Теперь там, возможно, пусто. Или кто-то уже вступил в наследство. Или квартира опечатана. Или… Сергей не знал. Ему нужно было проверить.
Он вошёл во двор, сел на лавочку возле соседнего дома. Закурил. Стемнело. Окна домов загорались одно за другим, тёплым ядовито-жёлтым светом. В том окне, где по его расчётам находилась квартира Шаповала, света не было. Ни на пятом этаже, ни на четвёртом, ни на шестом.
Сергей просидел на лавочке, пока не продрог до костей. Потом встал и, не давая себе времени на раздумья, направился к подъезду. Кодовый замок щёлкнул легко — стандартная комбинация, известная каждому, кто жил в этом районе. Он поднялся на лифте. Площадка. Три двери. Та, что слева — с обшарпанным дерматином и номером, который он помнил смутно. Но интуиция подсказывала: здесь.
Позвонил. Тишина. Подождал. Позвонил ещё раз. За дверью ни звука. Сергей прислушался: внутри не было ни голосов, ни шума телевизора. Ничего.
Он оглянулся. На площадке, кроме него, никого. Из соседней квартиры доносился слабый звук работающего холодильника. Снизу кто-то поднимался по лестнице, и Сергей, не раздумывая, шагнул в сторону, к мусоропроводу, делая вид, что выкидывает что-то в зев трубы.
Шаги прошелестели мимо, дверь соседней квартиры хлопнула. Сергей снова остался один.
Сердце колотилось как безумное. Мысли путались, обрывались, снова возвращались к одному: за этой дверью — пустая квартира. За этой дверью — возможно, деньги. Деньги, которые могли бы решить его проблемы. Всего-навсего. И он снова и снова повторял про себя: три тысячи. Три тысячи рублей. Жалкая сумма, цена человеческого малодушия, цена капитуляции перед самим собой.
Он вернулся к двери. Присел на корточки, осмотрел замок. Старый, советского типа, врезной. Справиться с таким можно было с помощью нехитрых приспособлений — отвёртки, отмычки. У него не было ни того, ни другого. Но были руки. Были силы. Была всё та же звериная решимость, которая гнала его сюда, не давая повернуть назад.
Он отступил на шаг. Дверь выглядела хлипкой, как и всё в этом доме. Сергей навалился на неё плечом. Сначала мягко, пробуя. Потом сильнее. Древесина жалобно заскрипела. Ещё нажатие. Ещё.
Он бился об эту дверь, как зверь, попавший в капкан. Отчаяние придавало сил. В какой-то момент замок не выдержал, дверь с треском распахнулась, и он ввалился в тёмную прихожую, тяжело дыша.
Внутри было темно и тихо. Пахло пылью, застоявшимся воздухом и чем-то сладковатым, что говорило о запустении. Сергей замер, прислушался. Ничего. Тогда он выпрямился, сделал шаг вглубь квартиры. Половицы под ногами скрипели оглушительно громко, словно старались выдать его с головой.
Он прошёл на кухню. Машинально открыл навесные шкафчики. Крупы, чай, сахар, банки с консервами. Он наткнулся на железную банку из-под печенья, выдвинул её из тёмного угла. Внутри лежали нитки, пуговицы, какая-то мелочь. Пусто. В другой банке — кофе. В третьей — сушёные травы, пахнущие так, что закружилась голова.
Затем комната. Шкаф, диван, кресло, телевизор. Сергей открывал ящики, шарил в них руками. Носовые платки, носки, старые фотографии, письма — свидетельства чужой, не его жизни. Он старался не смотреть на эти вещи, боясь увидеть в них самого себя.
В спальне, на комоде, стояла фотография в рамке: Виктор с женой — кажется, её звали Марина — и дочкой. Сергей отвёл глаза. Пальцы его дрожали, дыхание сбивалось. Где-то в глубине души поднимался мутный, липкий стыд, но он глушил его, как глушил всё остальное.
Под матрасом он нашёл стопку старых газет. В ящике комода, под бельём, — пачку фотографий и какие-то зарядные устройства. В шкатулке на трюмо — золотую серёжку, одиночную, и несколько медных монет. Времени не было. Он чувствовал, как дрожат колени, как пот заливает глаза.
И вдруг — на антресолях, в прихожей, почти у самого потолка, он заметил картонную коробку. Сергей влез на табурет, снял её. Руки тряслись так, что крышка поддалась не сразу. Внутри — старые книги, ненужные бумаги и… Он запустил руку глубже и нащупал что-то гладкое, твёрдое. Полиэтиленовый пакет. Он вытащил его.
В пакете лежали деньги. Перетянутые резинкой. Небольшие пачки. Сергей выдохнул. Сердце бухнуло так, что казалось, выпрыгнет из груди. Он сунул пакет за пазуху, не считая. Не здесь. Не сейчас.
И в этот момент в прихожей раздался звук.
Дверь открывалась.
Ключ повернулся в замке — том самом, который Сергей выломал. Скрежетнул. Дверь приоткрылась с тяжёлым вздохом, и в проёме появился силуэт.
Женщина. Марина. Жена Шаповала.
Сергей узнал её по фотографии. Она стояла на пороге, держа в одной руке пакет с продуктами, в другой — ключи. На лице её застыло выражение ужаса — она увидела взломанную дверь, беспорядок в прихожей и его, Сергея, ворвавшегося в её жизнь, как болезнь.
— Ты кто? — выдохнула она. — Что тебе надо?
Сергей не ответил. Слова застряли в горле. Он стоял, парализованный страхом, и не мог пошевелиться.
— Убирайся! — закричала она. — Я вызываю полицию!
Она попятилась, потянулась к сумке, висящей на плече. Сергей, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, рванулся вперёд. Он не хотел её убивать. Он вообще не хотел убивать. Но всё случилось в одно мгновение: он схватил её за плечи, она закричала, выронила пакет, продукты рассыпались по полу, она попыталась вырваться, но он не отпускал.
Борьба была короткой и страшной. Они упали в прихожей, среди рассыпавшихся апельсинов и разбитой бутылки кефира. Его руки сомкнулись на её шее. Она хрипела, царапала его лицо, била ногами. Сергей не чувствовал ничего — ни боли, ни усталости, ни ужаса. Только горячую, пульсирующую пустоту.
Он опомнился, когда всё было кончено. Марина лежала неподвижно, глядя в потолок остановившимися глазами. Сергей поднялся. Его колотило. В ушах стоял звон. Он схватился за стену, чтобы не упасть. Посмотрел на руки. Пальцы были в крови — её кровь, царапины от её ногтей.
Нужно было бежать. Но он знал, что бежать уже некуда.
Сергей выскочил на лестницу, скатился вниз по ступенькам, выбежал во двор. Ноги несли его через дворы, через арки, мимо мусорных баков и тёмных подъездов. Наконец он остановился, прислонился к стене, сполз на землю…
