Всю ночь над станцией висела тяжелая, вязкая тишина, какая бывает только перед большой грозой или большим сражением. Экипаж самоходной установки ОБ-268 спал прямо на броне, подстелив под себя промасленные бушлаты. Командир машины, старший лейтенант Илья Ремизов, которого все звали просто Саныч, несмотря на его двадцать четыре года, спать не мог. Он сидел на корме, свесив ноги в пыльных сапогах, и смотрел на темный лес на горизонте. Где-то там, за этим лесом, прятались немецкие позиции, а значит, и цели для их новой машины.
ОБ-268 прибыла на фронт неделю назад, и до сих пор никто в батальоне толком не понимал, что это за зверь. Официально установка классифицировалась как тяжелая самоходно-артиллерийская установка, но для простых танкистов она была чем-то средним между чудом инженерной мысли и неповоротливым монстром. В отличие от привычных ИСУ-152, ОБ-268 имела закрытую рубку с мощным лобовым бронированием и 152-миллиметровое орудие М-64, способное пробивать толстенную броню “Тигров” и “Фердинандов”. Но главной ее особенностью, которая одновременно вызывала уважение и страх у экипажа, была невероятная отдача и оглушительный звук выстрела. После первых учебных стрельб на полигоне заряжающий Пашка Корнеев, здоровенный двадцатилетний детина из Рязани, ходил с ватными палочками в ушах и жаловался, что у него “внутри головы церковный колокол зазвонил”.
Саныч усмехнулся, вспоминая лицо Пашки. Теперь-то они привыкли. За неделю боев экипаж ОБ-268 успел подбить два средних танка и подавить несколько огневых точек, но настоящего боевого крещения машина еще не прошла. Утром должно было состояться наступление на сильно укрепленный узел обороны противника в районе поселка Грюнвальд, и их самоходку включили в штурмовую группу в качестве тяжелой огневой поддержки.
Из открытого люка высунулась всклокоченная голова механика-водителя Семена Глушко, сорокалетнего тракториста из-под Харькова, которого все звали Батя. Он закурил самокрутку, и в темноте на секунду высветилось его обветренное, изрезанное мелкими морщинами лицо.
– Не спится, командир? – спросил он, пуская дым в звездное небо.
– Не спится, Батя. Думаю о завтрашнем дне. Карты смотрел: у фрицев там серьезные укрепления. Доты, бронеколпаки, может, даже вкопанные танки. Наша задача будет – пробивать для пехоты дорогу. Рискнем крепко.
– А на то и война, Саныч, – философски заметил механик-водитель. – Ты главное верь в машину. Я эту ОБ-268 за эти дни как свои пять пальцев изучил. Трансмиссия пока ходит мягче масла, движок тянет знатно. Если не подведет, вытянем.
Он погасил окурок о броню и снова скрылся в люке, оставив командира наедине с его мыслями. Саныч знал, что Батя прав. Техника была надежной. Но на войне, как он давно понял, техника – это только половина дела. Остальное – люди, их выдержка, их способность не поддаться панике, когда вокруг рвутся снаряды и броня звенит от пулеметных очередей. Его экипаж состоял из пяти человек: он сам, Батя, Пашка-заряжающий, наводчик Володя Синицын и радист-пулеметчик Коля Шумов. Володя был самым молодым – девятнадцать лет, бывший студент-математик из Ленинграда, тихий и сосредоточенный. Коля, наоборот, – балагур и весельчак из Одессы, который даже под обстрелом умудрялся рассказывать анекдоты. Они сработались быстро, и это давало Санычу надежду.
Рассвет наступил внезапно, как всегда в конце лета. Сначала небо на востоке порозовело, потом налилось алым, и наконец первые лучи солнца упали на притихшие позиции. Лагерь ожил. Загрохотали котелки, зафыркали двигатели прогреваемых машин, командиры начали отдавать последние распоряжения. Саныч собрал свой экипаж возле самоходки, и все встали в круг – пятеро грязных, уставших, но решительных мужчин.
– Значит, так, орлы. Задача на сегодня: идем во втором эшелоне за танками прорыва, затем, как только вскроют передний край, выдвигаемся и начинаем обрабатывать огневые точки. Основная цель – дот на высотке с тремя амбразурами. Его на аэрофотосъемке засекли. Обычная артиллерия его не берет, бетон метровой толщины. Будем пробовать мы. Дистанция – тысяча двести метров максимум, ближе нельзя, потому что там у них минное поле. Володя, ствол проверил?
– Так точно, – ответил наводчик ровным голосом. – Прицел выверен, механизмы наведения работают без люфтов.
– Пашка, снаряды?
– Двадцать бронебойных, пятнадцать осколочно-фугасных, остальное – картечь и дымы на всякий случай. Все уложено по схеме, ничего в боеукладке не болтается.
– Отлично. Тогда по машинам. Помните главное: соблюдать спокойствие и слушать мои команды. В бою я – ваши глаза и уши. Без паники. Если что, отходим только по приказу.
Они заняли свои места. Внутри ОБ-268 было тесно, пахло соляркой, металлом и человеческим потом. Но для экипажа это был дом, их маленькая крепость на гусеницах. Саныч встал в командирскую башенку, надел шлемофон, проверил связь. В триплексы он видел только узкую полоску поля, но для общей ориентировки этого хватало. Основное наблюдение будет через приборы, а в бою – через щели и люки, если позволит обстановка.
Ровно в пять утра началась артподготовка. Земля вздрогнула, словно живое существо, и утреннюю тишину разорвал нарастающий гул сотен орудий. Снаряды с воем проносились над головой и падали где-то за лесом, вздымая черные фонтаны земли. Саныч смотрел на часы: двадцать минут такого ада должны были перепахать первую линию обороны немцев. Потом – перенос огня в глубину и вперед пойдут танки.
И точно по графику в 5:22 в эфире раздался сигнал атаки. Саныч услышал в наушниках голос комбата: “Всем вперед! Не отставать!” Взревели двигатели, лязгнули гусеницы, и передовые Т-34 начали выползать из укрытий на открытую местность. Немцы ответили почти сразу. Откуда-то из леса ударили зенитные орудия, зачастили пулеметы. В небе засвистели осколки.
– Батя, заводи! – скомандовал Саныч.
Двигатель ОБ-268 чихнул и мощно загудел. Тяжелая машина, весящая почти полсотни тонн, вздрогнула и медленно поползла вперед, следуя за танками. Внутри все завибрировало, запах выхлопных газов стал резче, но благодаря хорошей вытяжке дышать было можно.
Первое время они шли относительно спокойно. Впереди горели несколько немецких бронемашин, подбитых артиллерией, справа и слева разворачивались пехотные цепи, солдаты бежали, пригибаясь, стреляя из автоматов куда-то в дым. Саныч крутил головой на все стороны, выискивая опасные цели. И тут из рощицы слева, где, по идее, немецких позиций быть не должно было, вырвался “Тигр”. Его длинная пушка поворачивалась, ища жертву.
– Володя! Ориентир три, отдельное дерево, правее – немецкий тяжелый танк! Дистанция восемьсот! Бронебойным! – почти закричал Саныч.
Башни в ОБ-268 не было, орудие наводилось только корпусом, но благодаря гидравлической системе поворот рубки был относительно быстрым. Батя довернул машину на считанные градусы. Володя поймал “Тигра” в прицел, быстро ввел поправку.
– Готов!
– Огонь!
Грохот выстрела 152-миллиметрового орудия М-64 был чудовищен. Саныч почувствовал, как вся махина самоходки откатилась на пару сантиметров назад, а в ушах, несмотря на шлемофон, зазвенело так, будто ударили молотом по наковальне. Тяжелый снаряд понесся к цели, оставляя за собой легкий дымный след. Саныч увидел попадание: яркая вспышка осветила борт “Тигра”, лобовую броню которого самоходка не просто пробила, а буквально вырвала кусок, разворотив внутренности танка. Через секунду сдетонировал боекомплект, и башню немецкого тяжелого танка подбросило вверх, как игрушечную. Пламя взметнулось на десяток метров.
– Есть! – заорал Пашка, уже загоняя в казенник следующий снаряд. – Горит, сволочь!
– Молодцы! – отозвался Саныч, чувствуя, как пот течет по спине. – А теперь не отвлекаться. Это только начало.
Они продолжили движение. Где-то справа подбили один из советских Т-34, и его экипаж, выскочив из горящей машины, катился по земле, сбивая пламя. Саныч приказал поддержать их огнем из пулемета по немецкой пехоте, которую он заметил в траншее. Коля Шумов азартно застучал ДШК, выкашивая фигурки в серо-зеленых мундирах. В пылу он даже запел что-то одесское, но Саныч рявкнул, чтобы тот берег патроны.
Вскоре они вышли на рубеж, откуда открывался вид на высотку с дотом. Это было мощное фортификационное сооружение из серого бетона, врытое в склон холма. Три амбразуры смотрели на наступающих черными глазницами, и из них уже велся пулеметный и минометный огонь. Прямое попадание снарядов полевой артиллерии оставляло на бетоне только выбоины, не причиняя серьезного вреда. Саныч понимал, что именно в этот момент ОБ-268 должна показать, на что способна.
– Батя, стоп. Володя, видишь центральную амбразуру? По ней главный расчет сидит. Целься тщательно. У нас будет, скорее всего, только один шанс до того, как они начнут отвечать из противотанковых пушек. У них там, похоже, стоит длинноствольная 75-миллиметровка.
– Понял, – ответил наводчик. Его лицо было сосредоточенным, он закусил губу, внося микроскопические поправки. При таком ветре и на такой дистанции попасть в узкую амбразуру было почти ювелирной работой. Саныч молился про себя всем известным ему богам, чтобы снаряд лег ровно.
– Заряжай!
– Готово!
– Огонь!
Снова грохот, от которого, казалось, содрогнулся мир. Снаряд со свистом ушел к цели. Саныч затаил дыхание, впившись взглядом в дот. Прошла секунда, вторая… Взрыв! Тяжелый бетонный дот словно вздохнул изнутри, из всех амбразур разом вырвались клубы дыма и пыли. Снаряд угодил точно в центральную амбразуру, разорвался внутри, уничтожив расчет и, вероятно, повредив само орудие. Огонь из дота захлебнулся.
– Красавец! Володя, да ты снайпер! – восхищенно крикнул Коля.
Но радоваться было рано. Две боковые амбразуры уцелели, и через минуту из них снова застрочили пулеметы. Более того, немцы, видимо разозленные дерзкой атакой, открыли по ОБ-268 огонь из минометов. Мины начали рваться вокруг с жутким воем, осколки забарабанили по броне. Саныч нырнул в люк, закрыв его за собой.
– Батя, давай задний ход, маневрируй! Не давай им пристреляться!
Тяжелая самоходка поползла назад, потом влево, укрываясь за небольшой складкой местности. Но один из осколков все же нашел уязвимое место – перебил гусеницу. Машину тряхнуло, и она встала на месте, развернувшись боком к противнику.
– Черт! Гусеницу сбили! – выругался механик-водитель. – Теперь мы – мишень.
Внутри самоходки наступила тишина, нарушаемая только звоном в ушах и шипением рации. Саныч понял: они обездвижены на открытой местности, в нескольких сотнях метров от вражеских позиций. Ситуация становилась отчаянной. Но экипаж ОБ-268 не растерялся. Пашка деловито открыл ящик с инструментами. Батя натягивал рукавицы.
– Командир, надо гусеницу натянуть. Тут делов на полчаса, но нужен прикрытие.
– Под пулями?! – возмутился Коля.
– Выбора нет. Если останемся здесь, через пять минут или из миномета накроют, или подтянут противотанковую пушку и расстреляют в борт. Броня здесь, конечно, не худая, но бортовую восьмидесятку длинная дура прошьет, – объяснил Саныч. – Значит, так. Коля и Володя – остаетесь внутри. Володя, продолжай долбить по правой амбразуре, не давай им высунуться. Коля, из пулемета по предполагаемым позициям пехоты – не дайте им подобраться. Батя, мы с тобой идем наружу. Пашка, ты на подстраховке у кормы с автоматом. Всем все ясно?
Возражений не последовало. Саныч с Ботей выбрались через нижний люк, стараясь не высовываться над броней. Вокруг действительно свистели пули, несколько мин разорвались совсем близко, обдав их грязью. Но огонь из ОБ-268 не прекращался: Володя снова и снова посылал фугасные снаряды в сторону высоты, разметывая немецкие укрытия, Коля короткими очередями отсекал пехоту. Это создало достаточную завесу огня, чтобы два человека могли заняться гусеницей.
Работа была адская. Многотонную ленту нужно было с помощью натяжных приспособлений и лома сдвинуть, соединить поврежденные звенья, забить пальцы. Руки сразу покрылись ссадинами, пот заливал глаза. Вокруг грохотало, земля дрожала, но они упорно продолжали. Саныч, поднимая и опуская тяжеленный лом, думал только о том, что каждая минута промедления смертельна. Несколько раз пули звонко цокали о броню рядом, но каким-то чудом ни его, ни Батю не задело. Сверху их прикрывал огонь собственной машины, и это придавало сил.
Наконец через двадцать пять минут гусеница была натянута и закреплена. Они забрались внутрь, мокрые, грязные, но живые. Саныч тут же скомандовал запуск двигателя. ОБ-268 заурчала и, подминая кусты, поползла вперед, набирая ход.
– А теперь, орлы, закончим начатое. Володя, по оставшимся двум амбразурам, беглым огнем! Весь боекомплект не жалей, но чтобы через пять минут этот дот был могилой.
И они закончили. Один за другим тяжелые снаряды входили в амбразуры и проламывали стены дота с тыльной стороны. Бетон крошился, внутренности укрепления выворачивало наружу. Через несколько минут дот превратился в бесформенную груду обломков, из которых валил густой черный дым. Путь пехоте был открыт.
Дальнейший бой слился для Саныча в один непрерывный грохот. Они продвигались вперед, поддерживая наступающую пехоту, уничтожая огневые точки, подавляя сопротивление в полуразрушенных зданиях поселка Грюнвальд. ОБ-268 действовала безотказно, ее мощное орудие и крепкая броня позволяли решать задачи, которые были не под силу более легким машинам. Экипаж работал как единый организм, понимая друг друга с полуслова.
К вечеру поселок был полностью очищен от противника. Оставшиеся в живых немецкие солдаты сдавались в плен, бросая оружие. Дым над полем боя постепенно рассеивался, и только тогда Саныч позволил себе выбраться из машины на свежий воздух. Ноги дрожали от усталости, в ушах стоял звон, горло саднило от пороховой гари. Он прислонился спиной к теплой броне и закрыл глаза. От пережитого напряжения у него тряслись руки.
Рядом собрался остальной экипаж. Коля Шумов тихо насвистывал какой-то мотив, Батя закурил свою вечную самокрутку, Пашка о чем-то переговаривался с Володей, который сидел на земле и отрешенно смотрел в небо. Их лица были серыми от усталости и грязи, но в глазах горел огонек. Они справились. Они выжили. Они сделали дело.
Саныч осмотрел свою ОБ-268. Броня была иссечена осколками и пулями, на корме висели клочья перебитых катков, гусеница, которую они натягивали под огнем, держалась, но требовала замены. Машина выглядела уставшей, но все еще грозной. Саныч похлопал ее по стволу орудия, который был еще теплым после дня непрерывной стрельбы.
К самоходке подошел командир батальона, пожилой подполковник с усталым, но довольным лицом. Он молча обошел ОБ-268 вокруг, покачал головой, а потом пожал Санычу руку.
– Хорошая работа, старший лейтенант. Дот вы убрали мастерски. И операция в целом прошла успешно. Если бы не ваша машина и ваши ребята, пехота там бы и легла вся. Благодарю за службу.
– Служу Советскому Союзу! – по уставу ответил Саныч, но в его голосе слышалась искренняя гордость за свой экипаж.
Когда подполковник ушел, экипаж начал неспешно готовить машину к ночному отдыху. Предстояла проверка механизмов, чистка орудия, пополнение боекомплекта. Но сначала – короткий ужин. Пашка извлек откуда-то банку тушенки и сухари, Коля разлил по кружкам воду, смешанную с каплей спирта. Подняли тост – за победу, за живых, за павших. Пили медленно, молча, думая каждый о своем.
Саныч сидел в сторонке и смотрел на догорающие где-то вдали дома поселка. Он думал о том, сколько еще таких боев предстоит этой машине и этому экипажу. ОБ-268 была чертовски хороша в умелых руках, но требовала от людей максимума выдержки и мужества. И у него такие люди были. Он знал, что после войны, если доживут, они обязательно встретятся. Батя вернется к своему трактору в Харьковскую область, Пашка, наверное, пойдет на завод, Володя продолжит учебу, а Коля… Коля, скорее всего, станет артистом в каком-нибудь одесском театре. И они будут вспоминать свою самоходку ОБ-268 как что-то особенное, что связало их навсегда.
Ночь опустилась на позиции. Где-то высоко в небе зажглись звезды, такие же яркие, как и вчера. Тишина снова окутала землю, нарушаемая лишь отдаленными раскатами затихающей канонады. Экипаж тяжелой самоходно-артиллерийской установки спал, набираясь сил перед новым днем и новым боем. А ОБ-268 стояла на пригорке, остывая после жаркого дня работы, и ее длинный ствол смотрел на запад, туда, где еще предстояло пройти долгий и трудный путь. Фронт уходил дальше, и эта машина вместе со своим экипажем была готова нести на себе всю тяжесть наступления, сокрушая любые преграды на пути. Потому что такими были и сама машина, и люди, которые ею управляли, – тяжелыми, надежными, не знающими отступления.
