Труп лежал на столе ЗИЛа, накрытый серой простыней, и пах от него так, словно смерть пришла не вчера, а неделю назад. Хотя, по документам, мужчину нашли только этим утром в собственной квартире на окраине города. Пожилой, одинокий, сердце. Классика для участкового. Я, капитан Игорь Сажин, уже заполнил половину протокола, когда в морге городской больницы номер четыре зазвонил телефон.
Было около половины двенадцатого ночи. В регистратуре — ни души, свет горел только в прозекторской, где дежурный патологоанатом Вениамин Маркович, старик с трясущимися руками и вечной сигаретой в углу рта, возился с какими-то банками. Труп, о котором пойдёт речь, лежал на третьем столе у дальней стены. Я как раз собирался уходить, когда из его кармана — точнее, из-под сложенной одежды, лежавшей на стуле рядом, — раздалась трель.
Телефон звонил из мешка с личными вещами покойного. Старый кнопочный «Нокиа». Экран светился зелёным, на нём высветился номер без имени.
— Ты что стоишь? — Вениамин Маркович выглянул из-за стеклянной перегородки. — Ответь. Может, родственники.
Я снял перчатку, достал телефон. Кнопка приёма вызова скрипнула. И в трубке, перебивая помехи, раздался голос — сиплый, торопливый, с металлическим эхом, как будто звонили из подвала:
— Дядя Миша, не хорони меня пока. Я не умер. Я в морге, но не умер. Приезжай, забери меня. Только не говори никому. Им нельзя знать, что я живой. Слышишь? Не говори следователю. Особенно Сажину. Он из ихних.
Я стоял с трубкой у уха и чувствовал, как по спине, от копчика к затылку, ползёт холодная змея. Потому что Сажин — это я. А мужчина на столе, по паспорту — Михаил Аркадьевич Трофимов, шестидесяти трёх лет, бывший инженер-мостостроитель. И звонивший называл его дядей Мишей.
— Кто это? — спросил я.
Трубка молчала. Потом — короткие гудки.
Я посмотрел на экран. Время вызова — тридцать одна секунда. Номер определился: городской, незнакомый. Я тут же перезвонил. Длинные гудки, никто не ответил.
— Вень, — позвал я. — У покойного телефон звонил.
— Ну и что? — старик вышел, вытирая руки о фартук. — Может, сбой. Или кто-то набрал по ошибке.
— Мне сказали, что покойник не умер. И что мне нельзя верить. По имени назвали.
Вениамин Маркович посмотрел на меня поверх очков. Глаза у него были выцветшие, водянистые, но сейчас в них мелькнуло что-то трезвое и цепкое.
— Саш, не дури. Ерунда какая-то. Мало ли кто балуется. Телефон-то у покойника в кармане был, а значит, номер знают только близкие. Может, племянник его нанюхался и звонит.
— Он не сказал бы «я в морге». Он сказал «забери меня отсюда».
Старик хмыкнул.
— Завтра всё выяснишь. А сейчас поздно.
Но я не мог ждать до завтра. Я открыл журнал поступлений и нашёл запись. Трофимов Михаил Аркадьевич. Поступил в 14:20. Направление — отдела полиции №7. Обнаружен соседкой, у которой был ключ, в квартире на проспекте Строителей, 44. Причина смерти — предположительно острая сердечная недостаточность. В графе «Кем доставлен» стояла подпись: «Сажин И. В.» — то есть моя.
Я сам забирал его из квартиры. Сам оформлял. И в тот момент труп был трупом. Холодный, окоченевший. Никаких сомнений. И вот теперь кто-то звонит с его телефона и утверждает, что он жив.
Я подошёл к столу. Откинул простыню. Лицо Трофимова — восковое, с запавшими глазами, рот приоткрыт. Щетина седая, редкая. На шее — следы от попыток интубации, но их делали, судя по всему, уже после того, как сердце остановилось. Или до. В морге не всегда деликатничают.
— Веня, у него лицо какое-то… неспокойное.
— Ты трупов боишься, что ли? — хмыкнул патологоанатом.
— Нет. Просто он выглядит так, будто его разбудили.
Вениамин Маркович подошёл, наклонился, пощупал запястье, шею, приподнял веко. Потом посмотрел на меня с лёгким раздражением:
— Труп. Абсолютно очевидный. Без признаков жизни. Через шесть часов после смерти кровь в венах — как патока. Не дури.
И всё же что-то было не так. Я не мог объяснить, но телефонный звонок не давал покоя. Может, это чья-то глупая шутка. Может, совпадение. Но слишком много совпадений для одного вечера.
Я сел на стул в коридоре, закурил — хотя в больнице запрещено, — и стал думать. Через пять минут в тишине ночного коридора раздался ещё один звук. Шорох. Из-за двери прозекторской, где я только что стоял. А затем — глухой, короткий стук. Будто деревянная ножка стола ударилась об пол.
Я замер. Потом медленно поднялся. Дверь в прозекторскую была приоткрыта. Я заглянул.
Труп Трофимова лежал в другой позе. Правая рука, которую я оставил вдоль туловища, теперь была согнута в локте, а ладонь лежала на груди, как у молящегося. Простыня сползла на пол.
Вениамина Марковича в помещении не было.
— Веня! — крикнул я.
Никто не отозвался.
Я вошёл. Пол был липкий — недавно мыли, но вода уже потемнела. Я проверил затылок Трофимова, поднял веко ещё раз. Зрачок был расширен и не реагировал на свет. Но когда я коснулся шеи двумя пальцами, чтобы проверить пульс, мне показалось — на долю секунды — что под кожей что-то едва заметно толкнулось. Словно не пульс, а слабое сокращение мышцы.
Я отдёрнул руку. Телефон в мешке с вещами зазвонил снова.
Тот же номер. Я взял трубку.
— Не трогай меня, — сказал тот же голос. — И не подходи близко. Ты один?
— Где Вениамин Маркович?
— Не знаю. Я его не видел. Слушай, капитан, у нас мало времени. Меня завтра должны вскрывать. Если они это сделают — я уже точно не выживу. Ты должен меня забрать.
— Ты кто?
— Трофимов. Михаил Аркадьевич. Я лежу перед тобой.
Я посмотрел на лицо на столе. Губы не двигались. Глаза закрыты. Ни один мускул не дрогнул.
— Это невозможно.
— Я знаю, как это выглядит. Но послушай. Меня отравили. Веществом, которое замедляет сердце до почти полной остановки и снижает температуру тела. Временная клиническая смерть. Врач в морге поступил быстрее, чем это должно было сработать. Я вот уже семь часов как парализован, но сознание при мне. И я всё слышу.
— Если ты парализован, как ты звонишь?
— Это неинъекционное вещество. Оно действует волнами. Сейчас откатило. Ещё полчаса — и я снова отключусь. Через три часа — вскрытие. Понимаешь? Они хотят, чтобы к утру я был «умершим» окончательно. Вскрытие и органы — по протоколу. Все следы исчезнут.
Я молчал. Голова гудела. Усталость и абсурд происходящего заставляли сомневаться в собственном рассудке.
— Кто «они»?
— Те, кто меня отравил. Но это потом. Сейчас главное — вытащи меня. Возьми кресло-каталку из коридора у регистратуры. Скажи, что везёшь на рентген. В этот час никто не спросит. Вывези через чёрный ход. У тебя есть машина?
— Есть.
— Тогда вывези меня и привези в себя. Уколи адреналин, если найдёшь. Или хотя бы дай горячего чая с сахаром. Организм должен запуститься.
— А если это ловушка? — спросил я. — Откуда я знаю, что ты не притворяешься?
— А ты проверь, — прошептал голос. — В левом кармане брюк — ампула. Там антидот. И записка. Я приготовил её на случай, если всё пойдёт не так. Думал, передадут дяде Мише. Но он умер в прошлом году, а я лежу под его именем. Поэтому звонок пришёл на мой телефон.
Я подошёл к стулу с одеждой. Осторожно, словно одежда могла укусить, пошарил в карманах брюк. В левом — действительно, ампула с бесцветной жидкостью, обёрнутая в салфетку, и сложенный вчетверо листок. На листке — торопливый почерк: «Если я без признаков жизни, но не холодный и телефон при мне, позвони по номеру 25-17-04. Не трогай тело до приезда человека в синем пальто. Он знает, что делать. И никому не говори, где я».
Я перечитал. Почерк — ровный, но в конце строки слегка поплыли, как будто руку сводило.
— Откуда у тебя этот номер? — спросил я.
— Телефон дяди Миши. Я звонил с него. А ты взял трубку вместо него. Значит, всё пошло не так.
В этот момент за стеной, в дальнем конце коридора, хлопнула дверь. Шаги. Тяжёлые, мужские, двое. Я быстро сбросил вызов, сунул телефон в карман, а ампулу — в нагрудный.
В прозекторскую вошёл Вениамин Маркович. За ним — невысокий человек в тёмном плаще, с портфелем. Тот самый, из записки? Или нет. Я не успел разглядеть, синее ли пальто. В полутьме всё казалось серым.
— А, Сажин, ты ещё здесь, — произнёс старик. Голос у него был ровный, будто ничего не произошло. — Это мой коллега, Осипов. Будет ассистировать утром. Приехал пораньше, чтобы осмотреть материал.
— Материал? — переспросил я.
— Ну, биопсию для исследования, — Осипов прошёл вглубь, даже не взглянув на труп, и поставил портфель на свободный стол. — Вы ведь капитан Сажин? Приятно познакомиться. Я слышал, у вас странное происшествие с телефоном. Это не редкость после смерти. Мошенники могут использовать SIM-карту. Не берите в голову.
Я смотрел на него. Лет пятьдесят, седые виски, гладко выбритый. Держится уверенно. Слишком уверенно для ночного визита в морг без причины.
— А вы не знаете, почему у покойного рука оказалась на груди? — спросил я.
— Мы тела не двигаем, — пожал плечами Осипов. — Возможно, вы сами её подняли.
— Я не поднимал.
Повисла пауза.
— Ну, значит, показалось, — Вениамин Маркович взял со стола лампу, подошёл к Трофимову, поднял простыню, посветил в лицо. — Труп как труп. Игорь, ты работал с трупами. Не выдумывай.
Я кивнул. Но уходя, заметил, что запястье, которое я только что щупал, было слегка согнуто неестественно — так, будто кто-то его удерживал и недавно отпустил. Или будто тело пыталось сжать кулак, но не смогло.
Я сел в машину и закурил. В голове крутились слова из телефонного разговора. «Не говори следователю. Особенно Сажину. Он из ихних». Из чьих? Я — капитан полиции, уже двадцать лет на службе, из которых пятнадцать — в следствии. Чист перед законом, если не считать мелочей вроде незакрытых дел и неудобных свидетелей. Но ничего из ряда вон.
И всё же — если человек, лежащий в морге, жив и считает меня опасным, значит, у него были основания. Или его предупредили. Кто-то, кто знает меня лучше, чем он.
Я решил проверить номер, с которого звонил голос. Пробил через дежурную часть. Телефонная станция в старом районе, таксофон. На пересечении Первомайской и Дзержинского. В двадцати минутах езды отсюда. Кто-то действительно звонил с уличного автомата. Но как тогда он знал, что я отвечу на звонок?
Дом Трофимова — панельная девятиэтажка. Я был там днём. Квартира — двушка на пятом этаже, захламлённая, но с претензией на былой уют. Фотографии, письменный стол, старые мостовые схемы. Я запомнил деталь: на стене в прихожей висел листок с номерами аварийных служб. Написанный тем же почерком? Нет, почерк другой — более старческий, с наклоном влево. Но чем-то похожий. Возможно, писал один и тот же человек в разном возрасте или состоянии.
Сейчас мне нужно было принять решение: вернуться в морг и забрать тело или уехать домой и сделать вид, что ничего не было. Второй вариант проще. Первый — пахнет трибуналом.
Но что-то не давало мне уехать. Не интуиция, не страх. Просто факты, которые не складывались. Я ещё раз набрал номер с телефона покойного. Длинные гудки. И вдруг — щелчок. Мужской голос, на этот раз усталый, почти безразличный:
— Алло.
— Это Сажин. Трофимов?
— Живой? — короткий смешок.
— Где ты?
— Всё там же. Каталка холодная. Приезжай быстрее. Или к утру меня не станет. Вениамин уже готовит инструменты.
— Я не понимаю, как ты говоришь, если лежишь на столе.
— А ты не думай. Просто поверь. Или открой ампулу. Понюхай. Это нифедипин с лидокаином. Если ввести в вену — запустит сердце. Если нет — то я труп. И тогда поступишь по своему усмотрению.
Я заглушил двигатель. Решение пришло само. Я вернулся в морг.
На посту никого не было. Свет в прозекторской горел. Я вошёл. Вениамина Марковича не было — наверное, ушёл в ординаторскую. Тело лежало на столе. Одно. Я подошёл ближе, прислушался. Тишина, только где-то за стеной гудит вытяжка.
Я наклонился к лицу. Губы слегка разомкнуты. На верхней губе — испарина? Или конденсат? Я коснулся щеки. Кожа была прохладной, но не ледяной, как у настоящего трупа. На шее, слева, под ухом, я заметил маленькую красную точку — след от инъекции. Свежий, не более суток.
Я достал ампулу. Сломил головку, набрал в шприц, который взял с лотка. Поднял руку Трофимова. Вены проступили — слабо, но проступили. Я вколол содержимое. Сначала ничего. Потом веко едва заметно дрогнуло.
— Давай, — прошептал я, чувствуя, как сердце само ухает в груди. — Давай, Миша.
Прошла минута. Ещё одна. Я стоял над телом, как идиот, и ждал чуда. Но чуда не было. Лицо оставалось неподвижным. Я потёр запястья, похлопал по щекам. Труп.
И тогда я заметил кое-что ещё. Под столом, у ножки, лежала вторая ампула — пустая, точно такая же, как моя. Кто-то уже вводил препарат. И, судя по расположению, совсем недавно. Возможно, тот самый Осипов. Или Вениамин. Или кто-то третий, кто сейчас наблюдал за мной из тёмного угла.
Я выпрямился. В тишине зазвонил мобильник — уже мой, служебный. Звонил дежурный.
— Капитан, ты ещё в морге? Там по Трофимову перезвони срочно. Родственники объявились. Говорят, что это не он.
— В смысле — не он?
— Ну, по телефону. Говорят, дядя Миша умер год назад. А ты кого-то другого оформлял. По паспорту — Трофимов, а на деле, возможно, брат его, Семён Аркадьевич. Он несколько лет скрывался. Мы его в розыске держали по линии экономических преступлений.
Я выдохнул. Телефон в мешке с вещами снова завибрировал. Входящий. Тот же таксофон. Я поднёс трубку к уху.
— Уходи оттуда, — сказал голос. — Сейчас.
— Кто ты?
— Я уже неважен. Важно, что ты в опасности. Выйди через чёрный ход и ни с кем не разговаривай.
— А тело?
— Тело заберут. Они уже едут.
В трубке послышались короткие гудки. Я оглянулся. В дальнем конце коридора мелькнула тень. Я выключил фонарик на телефоне и тихо, вдоль стены, двинулся к выходу. На полпути увидел, как в прозекторскую с чёрного входа вошли двое в халатах и покатили каталку к столу. Работали молча, без суеты. Я успел выскользнуть на улицу через служебный выход.
Машина стояла у входа. Я сел за руль, завёл. В зеркале заднего вида — тёмный фургон без номеров. Выехал следом за мной со двора, повторяя повороты. Я прибавил, свернул в переулок, выскочил на Первомайскую, проехал на жёлтый. Фургон отстал у светофора. Больше я его не видел.
Домой я не поехал. Снял номер в дешёвой гостинице на окраине, заперся, сел на кровать и попытался собрать мозаику.
Трофимов Семён Аркадьевич, шестьдесят один год. Брат-близнец покойного Михаила. По документам — мёртв? Нет, в розыске. Значит, жил по паспорту брата. Год назад Михаил умер, но Семён не стал оформлять его смерть, а просто занял его личность. Квартиру, пенсию, телефон. И всё бы шло тихо, если бы не отравление.
Кому понадобилось его убирать? И зачем было звонить с таксофона? Что это за человек в синем пальто? И кто такой Осипов?
Я закурил, глядя в потолок. Телефон покойника всё ещё был у меня. Я вытащил его, открыл журнал вызовов. Кроме меня и таксофона, был ещё один номер — «А. П.» — и вызов в 23:47, примерно тогда, когда я разговаривал с Вениамином. Я набрал. Ответил женский голос:
— Алло.
— Доброй ночи. Это капитан Сажин. Вы звонили на телефон Михаила Аркадьевича.
— Я? — пауза. — Нет, я никому не звонила. А кто это?
— А вы кем ему приходитесь?
— Я соседка. Тамара Ивановна. А что случилось? Он сегодня утром… — голос дрогнул. — У него же сердце. Вы же сами приезжали.
— Я помню. А вы не видели у него в квартире посторонних? Может, кто-то приходил накануне?
— Приходил один. В синем пальто. Вечером позавчера. Я ещё удивилась: Миша гостей не принимает. Они говорили про какой-то документ, про мост. Я не подслушивала, просто слышала.
— Как он выглядел?
— Высокий, седой. С портфелем. Как чиновник.
Осипов. Или человек, похожий на него.
— Спасибо, — я сбросил вызов.
Теперь мне было ясно: Семён Трофимов знал нечто важное про какой-то мост. Возможно, про тот самый, что строил его брат. Возможно, про дефекты конструкции или откаты. Через год после смерти Михаила это знание стало опасным. Его отравили веществом, имитирующим смерть, но что-то пошло не так. Он остался в сознании и смог позвать на помощь. Сначала — через телефон дяди Миши, который был его контактом. Но дядя мёртв. Потом — через меня. Или не через меня. Возможно, он звонил не мне, а на номер, который был перенаправлен? Нет, слишком сложно.
Я выключил свет и лёг, не раздеваясь. Под утро, часов в шесть, меня разбудил телефон. Звонил дежурный: в морге обнаружено, что тело Трофимова исчезло…
