Следователь районной прокуратуры Игорь Валерианович Самохин вышел на пенсию в звании подполковника юстиции в две тысячи шестом году. Ему было пятьдесят шесть, здоровье подводило: сердце, давление, бессонница. Но коллеги, провожавшие его скромным застольем в тесном кабинете, знали — уходит он не из-за сердца. Уходит, потому что одно дело так и не смог закрыть. Оно висело на нём двадцать два года, и все эти годы он возвращался к нему по ночам, перебирая в памяти пожелтевшие фотографии, протоколы допросов и обрывки разговоров.
Речь шла об убийстве библиотекаря Антонины Павловны Серебровой, найденной мёртвой в своей квартире на улице Огарёва в ноябре восемьдесят четвёртого года.
Самохин тогда был молод, носил усы, курил «Беломор» и верил, что любое преступление можно раскрыть, если проявить достаточно настойчивости. Он ошибался.
Место и время
Город, о котором идёт речь, — областной центр в средней полосе России, один из тех, где девятиэтажки соседствуют с деревянными бараками, а на центральной площади стоит памятник борцам за советскую власть. Ноябрьские сумерки здесь сгущаются рано, а в восемьдесят четвёртом, за месяц до начала зимы, ветер с реки пробирал до костей.
Дом номер семнадцать по улице Огарёва — четырёхэтажный, кирпичный, довоенной постройки, с узкими окнами и общим на этаж туалетом. Квартира шесть на третьем этаже принадлежала Серебровой, одинокой женщине шестидесяти двух лет, проработавшей тридцать семь лет в городской библиотеке имени Некрасова. Соседи отзывались о ней ровно: тихая, вежливая, без скандалов. По утрам она пила чай на кухне с видом на старый тополь, днём выдавала книги, а вечерами читала, сидя у торшера с зелёным абажуром.
Девятнадцатого ноября, в понедельник, она не вышла на работу. Это было странно: Сереброва не брала больничных, не позволяла себе опаздывать. Заведующая библиотекой прождала её до полудня, потом позвонила в милицию.
Участковый пришёл вечером. Дверь оказалась запертой изнутри на задвижку. Пришлось вызывать слесаря. Когда взломали дверь, в квартире стоял холод — форточка в кухне была распахнута настежь. Антонина Павловна лежала на полу в комнате, лицом вниз, в халате и шерстяных носках. Рядом — опрокинутый стул и книжка в жёстком переплёте, развороченная на странице сто сорок четыре. Шея у неё была свёрнута набок неестественным образом.
Первичная картина
Самохин приехал на место в десять вечера. В подъезде стоял запах сырости и старых стен, на лестничной площадке толпились соседи. Эксперт-криминалист, пожилой капитан с трясущимися руками, уже заканчивал осмотр.
Смерть наступила в результате механической асфиксии — удушения. На шее потерпевшей обнаружены следы сдавливания, характерные для воздействия рук человека, хотя точных отпечатков пальцев на коже не осталось: убийца действовал, скорее всего, в перчатках или через ткань. Время смерти определили приблизительно: между одиннадцатью и часом ночи с воскресенья на понедельник.
Квартира была обычной двушкой: небольшая прихожая, кухня, комната-гостиная и спальня. В спальне — аккуратно заправленная кровать, на тумбочке — очки в металлической оправе и пустой пузырёк из-под валерьянки. В гостиной — книжные стеллажи от пола до потолка, письменный стол, телевизор «Рекорд». Следов беспорядка почти не было. Ни перевёрнутых ящиков, ни разбросанных вещей. Только опрокинутый стул и раскрытая книга на полу.
Дверь, как уже сказано, была заперта изнутри.
Вот это и стало первым камнем преткновения. Убийца не мог выйти через дверь, не оставив её незапертой. Оставалась форточка. Форточка была распахнута, но находилась она на кухне, а кухонное окно выходило на гладкую кирпичную стену без карнизов и балконов. С третьего этажа можно было спуститься разве что по верёвке, и верёвок таких во дворе не нашли. К тому же размеры форточки — сорок на шестьдесят сантиметров — позволяли пролезть разве что ребёнку лет десяти.
Самохин тогда впервые почувствовал запах тупика: затхлый, как в непроветриваемом архиве.
Личность жертвы
Антонина Павловна Сереброва родилась в двадцать втором году в деревне под Вологдой. В сорок четвёртом переехала в город, устроилась в библиотеку, да так и осталась. Замужем не была, детей не имела. Родители умерли ещё в пятидесятых. Брат, старший на три года, погиб на фронте под Кёнигсбергом. Племянник, сын брата, жил в Ленинграде, работал на заводе, вёл разгульный образ жизни, попадал в вытрезвитель. Именно он был ближайшим родственником и, по закону, единственным наследником квартиры.
Самохин вызвал племянника повесткой. Тот приехал на пятый день, помятый, в засаленном пальто, с запахом перегара. Звали его Сергей Серебров, тридцати восьми лет, разведён, работал слесарем-сборщиком на Кировском заводе. Алиби у него оказалось шаткое: в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое ноября он якобы ночевал у очередной подруги, фамилию которой вспомнил не сразу.
Проверили. Подруга, гражданка Лебедева, подтвердила: Сергей действительно ночевал у неё. Но в мелочах показания расходились: она сказала, что он пришёл около восьми вечера, он — что около десяти. Она упоминала, что он уходил в магазин за сигаретами около одиннадцати, он отрицал. Словом, алиби было так себе.
Однако против Сергея не было ни одной улики. Ни отпечатков, ни следов, ни свидетелей. А грязь под ногтями жертвы, которую исследовали в областной лаборатории, принадлежала не ему, а, предположительно, какому-то книжному переплёту.
Странности на месте
Самохина смущали детали, которые на первый взгляд казались незначительными.
Во-первых, книга. На полу лежал томик Достоевского, «Идиот», издание пятьдесят шестого года, из личной библиотеки Серебровой. Раскрыта она была на сто сорок четвёртой странице, и именно на этой странице кто-то оставил закладку — обрывок трамвайного билета за девятое ноября. Сама страница была чистой, никаких пометок. Но если Сереброва читала перед сном, зачем ей понадобилась закладка? Обычно закладку делают, когда прерывают чтение, а не когда только начали. И почему билет от девятого числа, если смерть наступила в ночь на девятнадцатое? Десять дней он пролежал в книге или был подброшен?
Во-вторых, валерьянка. На тумбочке стоял пустой пузырёк. По этикетке — аптека № 2, отпуск по рецепту, дата — семнадцатое ноября. Соседка по лестничной клетке, гражданка Козлова, рассказывала, что Антонина Павловна последние недели была сама не своя: вздрагивала от звонков, закрывала дверь на все запоры, перестала здороваться. Участковый вспоминал, что Сереброва заходила в опорный пункт в середине ноября, спрашивала что-то про хулиганов, которые, по её словам, «крутятся у дома». Но написать заявление отказалась.
В-третьих, форточка. Она была распахнута в ноябрьский холод, притом что Сереброва, по словам соседей, боялась сквозняков и всегда закрывала окна на ночь. Если убийца стоял за её спиной, он мог открыть форточку, чтобы проветрить, — но зачем? Чтобы сбить с толку? Или форточка была распахнута ещё до убийства, и Сереброва сама её открыла, ожидая кого-то, кто должен был прийти через окно?
Но через окно на третьем этаже без карнизов и лестницы попасть в квартиру невозможно. И выйти тоже.
Круг общения
Сереброва жила уединённо. Посетители библиотеки — школьники, студенты, пенсионеры. Коллеги — восемь женщин, работавших под началом заведующей Нины Сергеевны Гавриловой. Друзей у неё не было, подруг — тоже. В свободное время она посещала филармонию, дважды в год ездила в Ленинград к племяннику, состояла в обществе книголюбов.
Тем не менее нашлась и личная жизнь. Пока, разумеется, не та, что обычно имеют в виду под этим словом, а своя, скрытая. Самохин, опрашивая коллег, обратил внимание на одну странную историю. За несколько месяцев до смерти Сереброва начала получать письма. Не в библиотеку — домой. Почтальонша, жившая в соседнем дворе, рассказывала, что в сентябре и октябре Антонина Павловна выписала несколько газет и журналов, а сверх того ей приходили конверты без обратного адреса, с марками, наклеенными криво. Конвертов было четыре или пять. Сама почтальонша их не вскрывала, разумеется, но по толщине они были похожи на открытки.
После смерти Серебровой писем этих в квартире не нашли. Ни одного. Хотя Сереброва, по словам той же почтальонши и соседей, вела себя сентиментально: хранила старые фотографии, билеты, программки. В ящиках письменного стола нашлись поздравительные открытки за двадцать лет — от коллег, от племянника, от некоего «Миши» из Ленинграда. А вот конверты без обратного адреса исчезли.
Кто-то унёс их. Кто-то, кто был в квартире после смерти и до обыска. Или во время убийства.
Версия первая: племянник
Самохин долго не хотел отказываться от версии с Сергеем Серебровым. Уж слишком удобно всё сходилось: наследник, разгульный, с шатким алиби, последний раз видевший тётку в августе, когда приезжал занять денег. Она отказала. Ссора была слышна соседям через стену.
Сергей не отрицал ссоры: да, просил денег, да, она отругала его, как школьника, да, уехал злой. Но убийцей он себя не считал. И, надо отдать должное, вёл себя на допросах взвешенно: не юлил, не срывался, отвечал спокойно, хотя чувствовалось, что пьёт по-прежнему.
Проверили его ленинградские похождения. Нашли свидетелей, видевших его вечером восемнадцатого ноября в Ленинграде, в пивной на Лиговском проспекте. Барменша вспомнила, как он сидел с компанией до закрытия, то есть до одиннадцати. Ночной поезд «Красная стрела» отправлялся в двадцать три пятьдесят пять, прибывал в город в восемь утра. А поезда из Ленинграда в город шли через Чудово и Новгород, и прибывали днём. Добраться из Ленинграда до города за шесть-семь часов ночью в ноябре восемьдесят четвёртого на автомобиле было нереально: дороги разбиты, машин мало, постов много. И главное — соседи видели Сереброву вечером восемнадцатого: она возвращалась из магазина около восьми, с пакетом молока и буханкой хлеба. Значит, убийца уже находился в городе.
Самохин проверил, где был Сергей утром девятнадцатого. Оказалось — на заводе, с восьми утра, как положено по табелю. Успевал ли он на ночной поезд? Вряд ли. А на перекладных — и того меньше.
Но Самохин не отпускал его до конца. Даже когда дело легло в архив, он раз в год отправлял запросы в Ленинград, проверял, не объявился ли Серебров в городе, не продал ли квартиру. Квартиру тот продал в девяностом, уехал в Мурманск, устроился на судоремонтный завод, а в девяносто третьем погиб в пьяной драке. Дело против него так и не было возбуждено:
Версия с Сергеем отпала окончательно, когда вскрылись новые обстоятельства.
Версия вторая: тайный поклонник
В ноябре восемьдесят четвёртого года в городской библиотеке имени Некрасова работал кружок «Юный филателист». Вёл его преподаватель истории из школы № 4, человек болезненный, тихий, с бегающими глазами. Звали его Виктор Фёдорович Колыванов. Ему было сорок три года, жил он с матерью в доме напротив библиотеки, собирал марки и, как выразилась одна из коллег, «питал слабость к женщинам старше себя лет на двадцать».
Колыванов ухаживал за Серебровой около года. Провожал до дома, дарил книги, приносил из школьной библиотеки редкие издания. Сереброва принимала ухаживания сухо, без взаимности, но и не отталкивала — видимо, из вежливости. После смерти её Колыванов ходил сам не свой, плакал на похоронах, а на девятый день, по словам очевидцев, стоял у могилы до темноты и что-то шептал.
Самохин вызвал его на допрос. Колыванов путался в показаниях: сначала сказал, что вечером восемнадцатого был дома, смотрел телевизор, потом — что гулял по набережной, потом — что заходил к знакомому, но фамилию знакомого назвать не смог. Алиби его развалилось на третий день: мать, глуховатая старуха, сказала, что сын ушёл в семь и вернулся поздно ночью, грязный, продрогший, с расцарапанной щекой.
Царапина! Самохин вцепился в неё, как клещ. Колыванов объяснил, что поскользнулся на льду, упал в кусты. Проверили — льда в ту ночь не было, температура держалась около ноля. Царапина была свежая, продольная, как от ногтей.
Назначили экспертизу. Под ногтями Серебровой нашли микроскопические частицы кожи. Группа крови — вторая, как у Серебровой. У Колыванова — вторая. Тогдашние методы не позволяли установить точнее. Судмедэксперт разводил руками: частицы кожи могли принадлежать и самой потерпевшей, и убийце, и вообще любому человеку со второй группой.
Тогда же выяснилась деталь, которая едва не поставила крест на версии с Колывановым. В день убийства, то есть восемнадцатого ноября, Сереброва заходила в библиотеку, хотя было воскресенье. Дежурная вахтёрша видела её около четырёх часов дня. Сереброва поднялась в читальный зал, пробыла минут сорок, спустилась с какой-то книгой в руках и ушла. Книга, которую она унесла, в фонде библиотеки не значилась.
Колыванов в тот день в библиотеке не появлялся. Но вахтёрша вспомнила, что у входа, под козырьком, стоял мужчина в сером пальто, ждал кого-то. Сереброва вышла, мужчина шагнул к ней, и они пошли вместе в сторону её дома. Вахтёрша видела его только со спины, но заметила: он чуть прихрамывал на левую ногу.
Колыванов не хромал. И серого пальто у него не было, только чёрное.
Версия третья: человек со шрамом
Самохин отмотал плёнку назад и стал разматывать биографию Серебровой с самого начала. Опросил выживших однокурсников по библиотечному техникуму, сослуживцев, дальних родственников по материнской линии. И тут выплыла история, о которой Антонина Павловна не рассказывала никому.
В конце сороковых годов, когда Сереброва только перебралась в город, у неё был короткий роман с неким Анатолием Григорьевичем Штейнбергом, театральным режиссёром, сосланным в город за какой-то проступок, связанный с пожаром в здании театра. Роман был бурный, но недолгий: Штейнберг уехал, бросив её, а через год был осуждён за мошенничество и получил шесть лет. Отсидел в Мордовии, вернулся в середине шестидесятых, работал в маленьком провинциальном театре, потом пропал.
Самохин нашёл его след в Карелии: в семьдесят четвёртом Штейнберг работал осветителем в доме культуры в Сортавале. В семьдесят девятом уволился, переехал в Ленинград, поступил в театральный институт на заочное отделение. В восемьдесят третьем исчез из поля зрения.
Приметы его совпадали частично: хромота на левую ногу — да, было в анамнезе. Серое пальто — вероятно, никто не видел. Хотя в характеристике из дома культуры значилось: «замкнут, обидчив, носит серое пальто и шляпу с полями».
Штейнберг был старше Серебровой на десять лет. К моменту убийства ему должно было быть семьдесят два. Мог ли семидесятидвухлетний человек с больной ногой забраться в квартиру на третьем этаже, задушить женщину и исчезнуть, не оставив следов?
Самохин ездил в Ленинград, опрашивал стариков из театрального круга, показывал фотографию Штейнберга. Один скульптор, помнивший его по студенческим временам, узнал и сказал: «Этот малый всегда любил исчезать через окно. У него был номер с верёвкой — он называл это “уходом по-английски”. Но чтобы в семьдесят два года он полез на третий этаж — не поверю».
Запросили медицинские карты. Штейнберг состоял на учёте в психоневрологическом диспансере с диагнозом «шизофрения вялотекущего типа». В карте значились жалобы на боли в суставах, хромоту, слабость в руках. В восемьдесят втором году он перенёс микроинсульт.
Самохин всё равно разыскал его. Штейнберг жил в крошечной комнате в коммуналке на Васильевском острове, хромал, как и прежде, и производил впечатление человека, которому тяжело даже подняться по лестнице на второй этаж. Он не помнил ни Сереброву, ни город, ни ноябрь восемьдесят четвёртого. Разве что имя «Тонечка» что-то смутно шевельнуло в его памяти, но он отмахнулся: «Мало ли Тонечек было».
Алиби его на восемнадцатое ноября подтвердила соседка: Штейнберг три дня не выходил из комнаты, лежал с бронхитом, кашлял так, что стены тряслись. Самохин проверил вызовы врача — участковый терапевт действительно приходил к нему семнадцатого и девятнадцатого. Между этими датами больной находился дома.
Четвёртая версия: сосед
Когда следователь перебрал всех подозреваемых и вычеркнул их одного за другим, он обратил внимание на то, что упускал из виду: соседей. Не тех, кто давал показания и охал у подъезда, а тех, кто жил в квартире слева направо от Серебровой, за тонкой стеной.
Семья Терентьевых — муж, жена и двенадцатилетний сын. Отец, Владимир Терентьев, работал водителем грузоперевозок, часто бывал в отъездах. Жена — домохозяйка, сын — ученик шестого класса. В ночь убийства Владимир якобы был в рейсе, но по путевому листу значилось, что машину он сдал в гараж в пятницу, то есть за три дня до убийства. Сам он объяснил, что подрабатывал у частника, но кого именно — назвать отказался.
Сын Терентьевых, Олег, был дружен с Серебровой. Она подкармливала его печеньем, поила чаем, давала читать книги с картинками. Соседка Козлова вспомнила, что в последние недели Олег бегал к Серебровой чуть ли не каждый день, а та после его визитов выглядела расстроенной.
Самохин вызвал мальчика на разговор в присутствии матери. Олег сидел на стуле, болтал ногами, рисовал на промокашке чертей. На вопросы отвечал односложно. При нём Самохин разложил на столе фотографии: форточку, пузырёк валерьянки, раскрытую книгу. Мальчик вдруг побледнел и сказал, не поднимая глаз: «А дяденька сказал, что я ничего не видел».
— Какой дяденька? — спросил следователь.
— Который приходил.
Мать заволновалась, начала дёргать сына за рукав, но тот уже заплакал…
