Пролог: Холст, который ждал
Антонина стояла на ветру. Край обрыва у Ладоги пах мокрым сланцем и чабрецом. Она приехала сюда умирать от рака, но анализы перепутали — у неё была простая язва. А этот дом, лес и студия на чердаке остались. Муж забрал квартиру в Питере, оставив ей «эту сырую романтику». Она написала ему: «Я не грущу». И соврала.
Тони — художница. Ей тридцать четыре. Она носила джинсы с краской на коленях и мамину шаль.
Глава 1. Моя случайная нота
Диалог:
— Почему вы играете на виолончели в заброшенном амбаре? — спросила Тони, приоткрыв скрипучую дверь. Внутри, на перевернутом ящике, сидел мужчина.
— А почему вы подглядываете, как волк в лесу? — ответил он низким, хриплым голосом. — Здесь отличная акустика. И доски девяностые, резонансные.
— Я не волк. Я — художник.
— Вот беда. Я музыкант, который не переносит масляной краски. Пахнет детством и предательством.
— Тогда не смотрите.
Мужчина рассмеялся. Его звали Дамиан Владов. Сорок один год, бывший солист оркестра Мариинки, сбежавший в лес от шума и обиды на дирижера, который «закопал его талант в партии фаготов». Он играл на виолончели «Магда», которую его бабушка вывезла из Ленинграда по льду.
Глава 2. Моя рыжая ересь
Пейзаж:
Березы полыхали за окном студии. Тони писала этюд: «Боль сентября». Она смешивала умбру с киноварью, когда услышала шаги. Дамиан принес кофе в жестяной кружке с отколотой эмалью.
Диалог:
— Вы лжете своим холстам, — сказал он, садясь на табурет. — Здесь все тоскливо, а ваша палитра кричит о любви. Посмотрите на залив. Видите ту свинцовую гладь? Вот это правда. А у вас… у вас даже тучи пахнут вереском.
— А вы, Дамиан, боитесь огня. Потому что смычок — это сухой огонь, а вы играете так, будто гасите воду.
— Откуда вы знаете, как я играю? Вы же не слышали меня ни разу.
— Видела следы на траве. Вы ходите от пруда к амбару и напеваете. До-мажор, срывающийся в ми-бемоль. У вас разбито сердце?
— У виолончелистов нет сердец. Есть дерево, струны и проклятие Бахом.
Она подошла и провела пальцем по его скуле. Там осталась синяя полоса — «ультрамарин из тюбика». Дамиан не отшатнулся.
Глава 3. Моя грубая нежность
Событие:
Через три дня Тони пропала. Ушла на Лисий нос писать закат и не вернулась. Дамиан искал её до полуночи. Нашел на камнях: сидела, укутанная в плед, с зажженной свечой в банке.
Диалог:
— Вы ненормальная! — закричал он срывая голос. — Ладога не прощает одиноких художниц!
— Я не одинока. Я здесь. — Она подняла свечу. — Смотрите: море зеленое. Как стекло «Fenton». Я хотела нарисовать нам небо.
— Нам?
— Да, Дамиан. Нам. Вы будете моим «ре-мажором». Терпким и невыносимым. А я буду вашей «рыжей ересью». Я прочитала ваш дневник. Вы оставили его на скамейке у амбара.
— Это подло.
— Это случайно. Вы написали там: «Она похожа на август. Обжигает, когда уже должно быть холодно. Я боюсь прикоснуться, потому что рассыплюсь в прах».
Он сел рядом. Взял её руку в свою — холодную, в краске. И поцеловал кончики пальцев, перепачканные кадмием.
Глава 4. Моя тишина на виолончели
Кульминация. Диалог в студии под дождем:
Дождь хлестал в стеклянную крышу. Тони стояла перед большим пустым холстом. Дамиан сидел на подоконнике с «Магдой».
— Сыграй мне ту вещь, которую никому не играл.
— Не могу. Она прощания.
— Сыграй мне прощание. Пока я рядом.
Он провел смычком. Полилась тема из его собственного сочинения — «Море внутри». Тони закрыла глаза.
— Ты заплачешь, — сказал он, не останавливаясь.
— Это мое право. Ты меня назвал августом. Но я — октябрь. И я не грущу, Дамиан. Даже когда музыка режет вены.
— Я люблю тебя. — Он отложил виолончель. Встал. Подошел вплотную. — Я, трус и интроверт, встаю в четыре утра, чтобы слышать, как ты кашляешь на чердаке. Я больше не хочу играть для зала. Хочу играть для твоей ультрамариновой скулы.
— Сыграй мне это завтра. На рассвете. На берегу. А я тебя нарисую — не таким, какой ты есть. А каким ты будешь через сорок лет. Седым и счастливым.
Он поцеловал её. На вкус — соль, ладан и дешевый кофе из жестяной кружки.
Глава 5. Моя Ладога, прости
Финал (Эпилог).
Через год. Сентябрь снова выжег березы.
На старом причале стоит мольберт. Тони пишет картину под названием «Моя осень на двоих». На ней — двое: мужчина играет на виолончели, стоя по колено в воде; женщина смеется, прижимая к груди букет рябины.
Дамиан теперь не играет в амбаре. Он дал три концерта в Петербурге, а потом вернулся. Навсегда.
Диалог на последней странице (вечер, чай с мятой, на столе рассыпан табак):
— Ты не грустишь? — спросил он, глядя, как она мажет раму.
— У меня есть ты. У меня есть трещина на фаготе, которую ты отказываешься чинить, и у меня есть этот проклятый ветер с запахом рыбы. Разве это повод для грусти?
— Ты даже не сказала мне главного слова за весь год.
— Какого, Дамиан?
— «Люблю».
— А зачем говорить, если я пишу его каждый день? — Она перевернула холст. На обороте было написано мелко, кисточкой номер ноль: «Дамиан. Моя жизнь. Моя осень. Мой звук. Люблю. T.»
Он сжал её пальцы так, что хрустнули суставы.
В углу заиграла виолончель сама — ветер гулял по струнам, забытым на скамейке.
Конец.
Послесловие автора:
«Она так и не научилась грустить. А он — играть тихо. Им было тесно в этой усадьбе. Но если тесно вдвоем — это называется “дом”».
