«Лифт, тушёнка и голый маляр»

Вступление
Эта история основана на реальных событиях, которые произошли 14 августа 2017 года в городе Екатеринбурге, в ЖК «Золотая подкова» на улице Белореченской. Тогдашний глава управляющей компании «УютСервис» долго всё скрывал, но через пять лет протокол с камеры наблюдения всё же слили в сеть очевидцы. Имена изменены из соображений этики, но матерщина сохранена дословно. Рассказ о том, как философский спор довёл троих взрослых мужиков до коллективного психоза, лужи в лифте и звонка в МЧС. Если вы боитесь клоунов, нарциссов или запаха перегара в замкнутом пространстве — читайте на ночь, хуже уже не будет.

---

Глава первая, в которой два сантехника и клиент делят лифт с гнилой философией

В тот вторник в Екатеринбурге стояла такая жара, что асфальт на Белореченской плавился, как шоколад в кармане пионера. В доме 23 по корпусу «Г» сдох лифт уже в третий раз за неделю, и жилец с шестого этажа, некто Сергей Семёнович Козодоев (пенсионер, бывший инженер, вечный спорщик), вызвал мастеров.

Мастера прибыли в 14:32 — двое. Валера «Шланг» Шлангов (45 лет, брюхо, лысина с пучком седых волос на затылке, пахнет «Балтикой») и Петрович (имени никто не знал, кряжистый мужик с тату «СЭС» на пальцах). Петрович нёс ящик с инструментами и вообще производил впечатление человека, который готов чинить лифты, даже если для этого придётся оторвать себе руку и засунуть её в лебёдку.

— Сергей Семёныч, ну чё у вас? — спросил Валера, заходя в подъезд и сходу чиркая зажигалкой. — Опять между этажами встали?

— Я не вставал, — с достоинством ответил Козодоев, одетый почему-то в пижаму с оленями (на улице +32). — Лифт встал. Я всего лишь стал жертвой технического коллапса вертикального транспорта. А вы, я смотрю, курить собрались? В подъезде? Там же ребёнок живёт на первом!

— В каком ребёнок? — удивился Шлангов. — Тут две алкоголички на первом да Лихачёв с эпилепсией. А так — входите, не стесняйтесь.

Они втроём влезли в кабину. Дверь закрылась. Валера нажал кнопку «6», Петрович открыл панель и начал ковыряться отверткой в проводах. Лифт дёрнулся, проехал полметра, чихнул трансформаторной вонью и замер с таким звуком, будто где-то в шахте огромный металлический ёжик родил кирпич.

— Э-э-э, — сказал Валера.
— М-да, — сказал Петрович.
— О, Господи, — сказал Козодоев, хватаясь за поручень. — Ну вот. Вот это я называю сервисом! Вы что, специально заблокировали дверь?!

— Тихо, Семёныч, — Петрович сунул отвертку поглубже. Лифт взвыл и погас окончательно. Даже лампочка.

В темноте кто-то (предположительно Валера) сочно рыгнул пивом.

— Это был не я, — сказал Козодоев.
— А кто? — спросил Петрович. — Тут только мы трое, и я отрыгаюсь «Красным Востоком», а у Валеры «Балтика». Это твой стиль, Шланг.

— Ну, подумаешь, — проворчал Валера. — Зато честно. А вот ты, Петрович, обещал кнопку «аварийный вызов» починить на прошлой неделе. И где?

— Ты сам её гвоздём замкнул, когда пьяный кабели искал!

— Я не пьяный был! Я в завязке с утра! Две только.

Сергей Семёнович сделал глубокий вдох. Запах в кабине смешался из трёх компонентов: горячая олифа, дешёвый лагер и валерьянка (это он сам, у него нервы). Пенсионер щёлкнул зажигалкой — осветил испуганное лицо Шлангова, решительные морщины Петровича и надпись на стене «Люда — богиня».

— Так, мужики, — сказал Козодоев голосом, который он использовал для защиты диссертации по сопромату в 1982 году. — Паника — враг логики. У кого есть телефон?

— У меня, — Петрович вытащил кнопочную «Нокию». — Сети нет. У тебя?

У Валеры «Самсунг» с треснутым экраном. Тоже без сети. У Козодоева — домашний стационарный аппарат из квартиры, который он, будучи в пижаме, благоразумно оставил на тумбочке.

— Великолепно, — кивнул Сергей Семёнович. — Мы заперты в железной коробке. С запахом отрыжки. И с вами двумя. Есть предложения?

— Выбить дверь, — уверенно сказал Валера и с размаху ударил ногой в створки. Те даже не шелохнулись. Зато у Шлангова слетел сандаль, и он наступил в нечто влажное на полу. — Ой. А это лужа. Или не лужа.

— Это я вчера жидкую гидроизоляцию пролил, — признался Петрович. — Не обратил внимания. Так, дверь мы не выбьем. Надо ждать.

— Ждать? — Козодоев нервно засмеялся. — По астрономическому времени или по вашему? Вы знаете, что в этой кабине объём кислорода — примерно 3 кубометра? Нас трое. При средней частоте дыхания 16 вдохов в минуту, через 47 минут мы начнём клевать носом, а через 2 часа — впадать в гипоксическую кому!

Повисла пауза.

— Семёныч, — уважительно сказал Петрович. — Ты чё, шпаришь такие вещи? Ты кто по жизни?

— Инженер-механик! — гордо сказал Козодоев. — Кандидат наук. Я четыре года проектировал системы вентиляции для шахт. И вот куда меня занесло — в лифт с двумя алкашами-сантехниками, которые путают монтажную пену с майонезом.

— Обижаешь, — насупился Валера. — Мы не алкаши. Мы — аварийные работники сферы ЖКХ. У нас профпригодность выражается в литрах.

— Вот я и говорю, — проворчал Козодоев и вдруг замолчал. Потом добавил тихо: — А мир вообще реален?

— Чё? — переспросил Петрович.

— Мир, говорю, реален? Или это всё — сон? Вы, я, лифт, гидроизоляция на полу. Может, я лежу в своей постели и мне снится, что я застрял с двумя дебилами?

— Это ты про сон? — оживился Валера. — А давай поспорим! Я вот считаю, что мир — он жёсткий. Вон, если я тебя сейчас ущипну, будет больно. Значит, не сон.

— Не надо меня щипать! — взвизгнул Козодоев. — И вообще, это не доказательство! Во сне тоже бывает больно. Я вчера во сне укусил собственный локоть и проснулся от боли. Локоть был во рту! Или не был?

— Семёныч, — Петрович тяжело вздохнул. — Ты чего завёлся? От гипоксии уже?

— Нет, это от осознания бессмысленности бытия в компании с мужиком, у которого на пальцах тату «СЭС»!

— А чё не так с тату? — Петрович вытянул руки. — Слева — «С», справа — «ЭС». Я хотел «СПАС» выбить, но не хватило места на мизинце.

— Так, заткнулись оба! — рявкнул Валера, который в темноте нашарил вторую сандалию и теперь стоял в луже босиком, но с достоинством. — Давай так, Семёныч. Ты говоришь — сон. Докажи, что я не сплю?

— А ты докажи, что сплю я! — парировал пенсионер.

— Элементарно, — Валера выпрямился во весь свой невеликий рост. — Видишь эту кнопку первого этажа? Если она есть, значит, лифт реален. А раз лифт реален, то и мир реален!

— Гениально, — прошептал Козодоев. — Абсолютно порочная круговая логика уровня детского сада. А вдруг ТЫ спишь, и это ТВОЙ сон? Тогда кнопка — просто плод твоего подсознания. И я тоже. И Петрович с его тату!

Петрович, который в этот момент пытался отковырять кусок старой жвачки с поручня, поднял голову:
— А если я сплю? Тогда вы оба — мои сны. И лифт — мой. И лужа — моя, кстати, её ещё убирать.

— Не-не-не, — замахал руками Валера. — Это я первый заявил, что мир реален! Значит, я бодрствую, а вы двое — мои глюки. Вон, у Семёныча пижама с оленями. Разве нормальный человек выйдет в таком в подъезд? Только глюк!

Козодоев обиженно запахнул халат:
— Во-первых, это не олени, это северные олени, подвид карибу. Во-вторых, мне жарко, я в чём хочу, в том и хожу. А в-третьих, докажи, что ты не сон!

— А ты докажи, что не ты сон!

— Я первый спросил!

— Нет, я!

Они заспорили с такой страстью, что Петрович отложил отвертку и с интересом наблюдал за перепалкой, время от времени чеша тату «ЭС» о поручень.

— Значит так, — подвёл черту Козодоев через три минуты бессмысленной перебранки. — Единственный способ проверить реальность — это совершить действие, которое невозможно во сне. Например, полететь.

— Так полети, — хмыкнул Валера. — Чего ж ты сидишь?

— Я?! Я кандидат наук, я не летаю в лифтах. А вот ты — давай, докажи, что ты реален: выпрыгни из лифта.

— Лифт закрыт, дебил!

— Вот и молчи!

Петрович не выдержал. Он встал, развернулся к двери и с чувством произнёс:
— Слушайте, философы хреновы. Если мир — чей-то сон, то почему в этом сне у меня мочевой пузырь лопается уже полчаса? Я счас вам устрою реальность, понятно? Открывайте дверь!

Но дверь не открывалась.

И тут, в тишине, кто-то из них троих (предположительно, сам лифт) издал такой звук, будто огромный стальной бог-лебедь решил сходить по-большому. Кабину тряхнуло, лампочка моргнула и загорелась снова. В тусклом свете они увидели друг друга: Козодоев — прижавшийся к углу с зажигалкой, Валера — босой, с поджатыми пальцами, и Петрович — с отверткой, застрявшей в собственной ширинке.

— Это был не я, — сказал Петрович.
— А кто? — спросил Валера.
— Кажется, лифт поехал, — пролепетал Козодоев.

Лифт действительно поехал. Но не на шестой этаж, а резво так, с гиканьем, поехал вниз, пролетел первый, промчался подвал, грохнулся о гидроупор и замер где-то в районе эпицентра земли. Открылась дверь — за ней была тьма, сырость и запах, подозрительно напоминающий кладбище хомячков.

— Это… это где? — спросил Валера, высовывая нос.

— Это технический этаж, — прошептал Петрович. — Там никто не ходит. Там крысы. Большие. Они там, говорят, собаку съели.

— Какую собаку?

— Овчарку. В 2015-м.

Сергей Семёнович медленно закрыл дверь лифта, нажал кнопку «1» и сказал:
— Знаете что? Пусть лучше мир будет сном. Но сном Петровича. Потому что если это мой сон, то я бы себе крыс не придумывал.

— А если мой? — спросил Валера.

— Тогда тем более. У тебя в подсознании, судя по запаху, живёт не один десяток овчарок.

— Всё, хватит споров, — решительно сказал Петрович. — Я сейчас позвоню в МЧС. У меня всё-таки «Нокия», может, сеть поймает. — Он поднял трубку, набрал «112» и произнёс в тишину кабины громким шёпотом: — Алло? Это лифт. Мы застряли. Да, трое. Да, один в пижаме. Да, философствует. Приезжайте быстрее, а то мы его сейчас съедим.

— Это была угроза? — спросил Козодоев.

— Нет, — ответил Петрович, пряча телефон. — Планирование.

Именно в этот момент Сергей Семёнович понял две вещи. Первая: он смертельно хочет есть. Вторая: в углу кабины, за ящиком с инструментами, лежит банка тушёнки. Чья — неизвестно. Марка — «Советская», года выпуска — 2013. Просрочена. Но в мире сна или яви — какая разница?

— Мужики, — дрогнувшим голосом сказал Козодоев. — У меня есть предложение, которое изменит ход нашего коллективного безумия…

---

Глава вторая, где тушёнка становится причиной гражданской войны, а философия — поводом для разбитого носа

Тушёнку нашёл, разумеется, Валера. Потому что Валера Шлангов обладал сверхспособностью, которой природа награждает только заядлых пьяниц, — гигантским нюхом на любую еду, запечатанную в металл. Едва Козодоев произнёс слово «предложение», Валера уже сидел на корточках и выковыривал ногтями банку из-под старого кабеля.

— Ничья! — заявил он, прижимая добычу к груди. — Петрович, это твоя?

— Не, я «Гречку с мясом» люблю. А это «Тушёная свинина», высший сорт. — Петрович наклонился, прочитал этикетку и присвистнул. — ГОСТ. РКК «Бабаевский». Такие банки ещё при царе Горохе делали. Срок годности… ох ты ж. Истёк два года назад.

— И чё? — Валера уже пытался открыть банку ключом от разводного ключа. — Свинина — она консервируется. Это тебе не курица.

— Семёныч? — Петрович повернулся к пенсионеру. — Ты как, кандидат наук, что скажешь про ботулизм?

Козодоев вспомнил, что читал про ботулизм в газете «Аргументы и факты» ещё в 2005 году. Вспомнил, что там было написано что-то страшное про паралич лицевых мышц и смерть в течение суток. Но голод был сильнее страха. К тому же запах из банки, когда Валера наконец вскрыл её, ударил в нос такой ароматной волной варёной свинины с лавровым листом, что даже Петрович облизнулся.

— Ботулизм не имеет запаха, — авторитетно заявил Козодоев. — И вообще, я как инженер заявляю: в герметичной консервной банке без вздутия вероятность наличия патогенов — 0,002 процента. Дайте вилку.

— Сначала докажи, что ты не сон, — прищурился Валера. — А то мы тебя кормить будем, а ты исчезнешь, и тушёнка пропадёт.

— Как это — исчезну? Я не галлюцинация!

— А ты проверь. Ущипни себя за сосок.

— За что?!

— За сосок. Больно будет — значит, реальный. Не больно — значит, сонный глюк. Петрович, подтверди.

— Подтверждаю, — кивнул Петрович, который уже резал банку ножом, выковыривая мясо прямо пальцами. — Сосок — надёжный детектор реальности. Я когда запои бросаю, первым делом себя за соски щипаю.

— Что за люди, — с отвращением сказал Козодоев, но, поколебавшись, быстро ущипнул себя за грудь через пижаму. — Ой! Больно! Всё, я реален. Давайте жрать.

Разделили тушёнку с «политэкономическим» уклоном: Петрович — как старший по званию (он был трезвее всех) — взял себе три куска. Валера — два. Козодоев — полтора, потому что пижама мешала активно вылавливать жир.

Ели молча. Сосредоточенно. Чавканье в лифте приобрело почти музыкальную структуру: басовитое урчание Петровича, теноровое похлюпывание Валеры и дискантное кряхтенье Сергея Семёновича, который подавился костью и минуты две изображал лебедя на закате.

— Вода есть? — просипел он, откашлявшись.

— Нет, — сказал Валера. — Есть только моча в углу. Но она не моя. И вообще, это гидроизоляция.

— Это не гидроизоляция, — устало вздохнул Петрович. — Это я вчера сок яблочный разлил. С мякотью.

— С мочой или с мякотью? — переспросил Козодоев, который уже начинал терять связь с реальностью — вернее, с её отсутствием.

— С яблочной мякотью, блин!

— А-а-а, ну тогда ладно. Пейте.

Тушёнка кончилась. Настроение упало. Теперь они сидели в лифте, который не ехал, не звонил и даже не мигал. Петрович предпринял третью попытку дозвониться до МЧС — безуспешно. Валера стучал по потолку лифта разводным ключом, надеясь, что кто-нибудь услышит снаружи. Козодоев, объевшийся консервированным жиром, впал в философско-гастрономический транс.

— Мужики, — сказал он вдруг. — А вы знаете, что Платон считал, что мир — это тень идей? Мы как узники в пещере. Только вместо пещеры — лифт. А вместо теней — тушёнка.

— Хорошая тень, — кивнул Валера, вылизывая банку. — Тень с жирком.

— Аристотель, между прочим, возражал Платону. Он говорил: «Друг мне Платон, но истина дороже». Истина, мужики, в том, что мы застряли. Истина в том, что у Петровича татуировка «СЭС» на самом деле читается как «СЕС» с перепугу.

— Заткнись, умник, — огрызнулся Петрович, но без злобы. — Вот скажи лучше: если мир — сон, то что будет, если я сейчас Валеру по лбу отверткой стукну? Ему будет больно во сне?

— Да ну нафиг! — Валера отодвинулся в угол. — Руки свои убери!

— Я гипотетически. Семёныч, отвечай по науке.

Козодоев поправил очки (которые, кстати, забыл снять перед сном, что доказывало — он точно не спал, потому что во сне зрение у него всегда было идеальное) и изрёк:
— С научной точки зрения, феномен сна изучали Фрейд, Юнг и… э-э-э… Лакан. Они утверждали, что сновидение — это реализация вытесненных желаний. Следовательно, если Петрович стукнет Валеру во сне, значит, Петрович подсознательно желает Валеру боли. Что, в общем-то, недалеко от истины.

— Обижаешь, — обиделся Петрович. — Я Валеру люблю как брата. Только брата, который пьёт мою «Балтику» и не возвращает разводной ключ.

— Я вернул! В том году!

— Ты вернул мне разводной, которым я открывал банку с краской! Там вся резьба в масле!

— Так это ж смазка!

— Это не смазка, это масло индустриальное И-20! Оно горючее!

— Мужики, — перебил их Козодоев. — А может, всё-таки попробуем выбраться через люк на крыше? Я читал, что в современных лифтах есть аварийный выход.

— В современных, — усмехнулся Петрович. — А этот лифт ставили ещё при Брежневе. Там люк приварен намертво. И если его открыть, то сверху посыплется не свет, а дерьмо голубиное многолетней выдержки.

— Чем пахнет слаще, — мечтательно произнёс Валера. — Сивухой или голубями?

— Ты серьёзно сравниваешь?

— Я сравниваю запахи. У меня нюх, как у собаки. Я по запаху могу определить, на какой этаж мы приехали.

— Определи, куда мы приехали сейчас, — предложил Козодоев.

Валера принюхался. Долго, со свистом, шевеля ноздрями. Затем изрёк:
— Мы в аду. Пахнет жареным луком, перегаром и старой обувью. Это технический этаж. Там правда крысы.

— А они едят собак? — шёпотом спросил Сергей Семёнович.

— Овчарок — нет. А такс — да. Таксы маленькие, удобные.

— Откуда ты знаешь?!

— Работал я в 2010-м в ЖЭУ-14. Там один бомж в подвале жил с таксой. Таксу съели. Бомж написал заявление в полицию. Ему не поверили. Сказали — сон.

— Вот! — воскликнул Козодоев, вскакивая. — Вот видите! Даже полиция признаёт, что грань между сном и реальностью размыта! Если таксу съели во сне, то её как бы и не было. А если не было, то и заявление — фикция. А если заявление — фикция, то…

— …то ты шизофреник, Семёныч, — закончил Петрович. — Извиняй, но факт.

— Я не шизофреник! Я философ-эмпирик!

— Философ-эмпирик сраный, — рявкнул Валера, которому надоело. — Ты лучше скажи, где твоя квартира? Номер? Я сейчас позвоню в домофон с твоего мобильного! Ах да, у тебя нет мобильного, ты его дома забыл, потому что ты — глюк!

— Я не глюк! Я такой же, как вы!

— Нет! Потому что у нормального человека в кармане пижамы есть зажигалка, а в голове — хотя бы три извилины! А ты рассуждаешь о Платоне в лифте с тушёнкой 2013 года!

Козодоев побагровел. Он встал на шатающиеся ноги, выпрямился и указал пальцем на Валеру:
— Я тебе сейчас докажу, что я не сон. Я докажу это самым реальным способом, который доступен человечеству!

— Каким? — спросил Петрович с искренним любопытством.

— Я тебя ударю!

— Меня? — переспросил Петрович.

— Нет, Валеру!

— За что? — заныл Валера.

— За то, что ты назвал мои олени северными карибу неправильно! Это хоккайдские олени, подвиб! И вообще, докажи, что я не сплю, получив по лицу!

Валера не успел ни доказать, ни увернуться. Козодоев, который в молодости занимался самбо (разряд — третий юношеский, но в 68 лет это всё равно страшно), замахнулся и двинул Шлангова кулаком в плечо. Промахнулся на полметра, потерял равновесие и упал прямо в лужу с яблочным соком, которую Петрович всё это время называл «гидроизоляцией».

— А-а-а-а! — заорал Козодоев, вляпавшись спиной в холодную жижу. — Это не сок! Тут есть твёрдые куски!

— Это мякоть, — успокоил его Петрович. — Я же говорил — с мякотью.

Валера, вместо того чтобы злиться, вдруг заржал. Захохотал так, что слёзы брызнули из глаз, и начал сползать по стенке лифта на пол, в ту же лужу.

— Ты… ты… — давился он смехом, указывая на Козодоева, который лежал в пижаме с оленями посреди лужи и пытался принять позу эмбриона, чтобы испачкаться меньше. — Ты похож на… на…

— На кого? — взвизгнул пенсионер.

— На подушечку для иголок! Мокрая пижама облепила тебя, олени теперь не северные, а мокрые! Ха-ха-ха!

— А ты похож на бомжа, который уронил сандалию в нужник! — огрызнулся Козодоев, но уже без огня.

Петрович стоял над ними обоими, скрестив руки на груди, и медленно произнёс:
— Я понял. Мы все спим. И нам всем снится один и тот же кошмарный лифт, тушёнка и лужа. И чтобы проснуться, нужно… нужно сделать что-то настолько идиотское, что реальность не выдержит и перезагрузится.

— Например? — спросил Валера, вытирая слёзы.

— Например, — Петрович оглядел себя, — раздеться догола, вылезти через люк на крышу лифта и станцевать лезгинку.

— Ты серьёзно? — Козодоев приподнялся на локтях.

— Я уже снял штаны, Семёныч.

Петрович действительно снял штаны. И рубашку. И остался в одних семейных трусах серого цвета, которые держались на честном слове и двух скобах от степлера (это не шутка, одну скобу Валера разглядел даже в темноте).

— Ты чего творишь? — зашептал Валера. — Там же голуби! А вдруг камера?!

— Камера в лифте сдохла ещё в 2015-м, — отрезал Петрович. — Я её сам разбил, когда пьяный в картошку играл. Так что свидетелей нет.

С этими словами он подставил ящик с инструментами, встал на него, отодвинул люк (который, вопреки уверениям, оказался не приваренным, а просто приржавевшим), заскрипел, подтянулся на руках — и исчез в технической темноте шахты.

Сверху посыпалась пыль, куски штукатурки и одно дохлое насекомое размером с таракана, но с крыльями стрекозы. Оно упало прямо на колено Валеры.

— Это… это знак? — спросил Шлангов.

— Это потолок посыпался, — сказал Козодоев, который всё ещё лежал в луже, но уже с некоторым философским достоинством. — Хотя, если подумать, в мире сна…

— Закрой рот, Платон.

Сверху раздался звук. Сначала — шорох. Потом — топот босых ног по металлу. Потом — голос Петровича, усиленный лифтовой шахтой:
— Всё пучком! Я вышел на крышу кабины! Здесь темно, воняет и… о, тут лестница! Я сейчас спущусь вниз по шахте и выйду через подвал!

— А как же мы? — крикнул Валера.

— А вы лезьте следом!

Козодоев и Валера переглянулись. Один — в мокрой пижаме с оленями, второй — без одной сандалии, но с банкой тушёнки в руке (он её так и не выпустил). И оба с мыслью: «Если Петрович — галлюцинация, то почему он сейчас голый в шахте?»

— Галлюцинации не раздеваются, — сказал Валера. — Это аксиома.

— Согласен, — кивнул Козодоев. — Тогда лезем.

Забраться на ящик и просунуть голову в люк оказалось делом нехитрым. Хитрым было влезть туда с мокрой пижамой, которая липла к животу и постоянно цеплялась за ржавые болты. Валера застрял плечами, и Козодоеву пришлось толкать его снизу головой. В какой-то момент Валера закричал:

— Ты мне головой в промежность уткнулся!

— А ты думал, это я специально?! — пропыхтел снизу пенсионер. — У меня шея — хрусталь!

— Какой хрусталь? У тебя шея как у гуся!

— Я инженер!

— Инженер фигов!

Наконец Валера вывалился на крышу лифта. Следом, кряхтя и матерясь с изяществом бывшего комсомольца, подтянулся Козодоев. В полной темноте они нащупали голого Петровича, который сидел на бетонном выступе и мечтательно курил (откуда у него взялась сигарета — загадка, достойная Шерлока Холмса).

— Ты чего куришь? — спросил Валера.

— Снюс, — ответил Петрович. — Шутка. Это я подкурил от старой проводки. Искра была.

— Ты подкурил от искры в шахте?! — заорал Козодоев. — Газ! Метан! Ты взорвёшь дом нахрен!

— Не боись, Семёныч. У нас тут сквозняк. Всё выдует.

— Мы на шестом этаже! Какой сквозняк?!

— А вот такой.

И действительно, из глубин шахты потянуло холодным, сырым воздухом, пахнущим канализацией, свободой и отчаянием. И вдруг где-то снизу раздался голос. Женский. Истеричный.

— Алло! Кто там наверху?! Я слышу топот! Это домоуправление?!

Все трое замерли.

— Это Лихачёва с первого этажа, — прошептал Петрович. — У неё эпилепсия и феноменальный слух. Она сейчас вызовет либо полицию, либо экзорциста.

— Нам что делать? — спросил Валера.

— Бежать, — сказал Козодоев. — Вниз. По лестнице. Только тихо.

И они побежали. Голый Петрович впереди со снюсом в зубах, за ним Валера с банкой тушёнки, замыкал Сергей Семёнович в мокрой пижаме, которая хлопала на бегу, как флаг побеждённой армии.

Они спускались по ржавым скобам, вмонтированным в стену шахты. Четыре пролёта. Три. Два. На последнем Козодоев поскользнулся, повис на одной руке и заорал дурным голосом:

— Я падаю!

— Не ори, — цыкнул Петрович. — Ты уже в луже был, хуже не будет.

— Ты не понимаешь! У меня сердце!

— Тогда лети плавно.

Козодоев не полетел. Он кое-как перехватился, сполз по бетону, ободрал колено, но уцелел. Они вывалились в подвал через разбитое окно технического помещения и оказались на улице. Сзади, где-то в вышине, всё ещё раздавался голос Лихачёвой: «Я вызову санитаров!».

Солнце слепило глаза. Августовский Екатеринбург дышал жарой, бензином и шаурмой. Прохожие оборачивались на троих мужиков, вылезающих из подвального окна: голый, с банкой и в пижаме.

— Ну что, — сказал Петрович, затягиваясь в последний раз. — Мир реален или сон?

Козодоев посмотрел на свои исцарапанные руки, на пижаму, на которой олени теперь казались не карибу, а персонажами фильма ужасов, и тихо ответил:
— Если это сон, то пусть продолжается. Только в следующий раз я сплю один.

И тут подъехала полицейская машина.

---

Глава третья, где отдел полиции №7 не выдерживает напора бытия, а Сергей Семёнович наконец доказывает свою реальность ценой домашнего ареста

Полицейская машина — белая «Лада Веста» с синей полосой — подкатила к подвальному окну ровно в тот момент, когда Петрович, осознав свою наготу, попытался прикрыться банкой тушёнки. Банка была маленькая, а Петрович — большой. Результат напоминал попытку прикрыть Сахалин почтовой маркой.

Из машины вышли двое: старший лейтенант Дмитрий Юрьевич Пронин (усатый, с лицом человека, который видел всё и даже больше) и сержант Алина Сергеевна Ким (молодая, с планшетом, в глазах — смесь ужаса и профессиональной отстранённости).

— Здрасте, — сказал Пронин, обводя взглядом троицу. — Чё, гуляем?

— Это не то, что вы думаете, — начал Козодоев, запахивая пижаму так, чтобы прикрыть хотя бы оленей. — Мы застряли в лифте. Это аварийная эвакуация.

— В голом виде? — уточнила сержант Ким, стараясь не смотреть на Петровича.

— Я разделся добровольно, — гордо заявил Петрович. — Для чистоты эксперимента.

— Какого эксперимента?

— Философского. На тему реальности сновидений.

Пронин снял фуражку, медленно вытер пот со лба и повернулся к сержанту:
— Алиночка, запиши: «Группа лиц в состоянии…»

— Я не в состоянии! — перебил Валера. — Я трезв как стекло! У меня просто сандалия потерялась и лифт сломался.

— А почему от тебя пахнет тушёнкой и пивом?

— Тушёнку мы ели. А пиво… пиво было вчера. Остаточные явления.

— Остаточные явления, — повторил Пронин с каменным лицом. — А от товарища в трусах пахнет снюсом и мазутом. А от гражданина в пижаме — лужей и валерьянкой. Это философский эксперимент или запойный дебош?

Козодоев вдруг выпрямился. Он посмотрел на полицейского, на голого Петровича, на Валеру с банкой, на прохожих, которые уже собрали толпу и снимали на телефоны, и произнёс речь, которая впоследствии разойдётся на цитаты в соцсетях:

— Товарищ старший лейтенант! Вы сейчас стоите перед тремя людьми, которые только что доказали на собственном опыте, что реальность не зависит от формы одежды или запаха. Мы не дебоширы. Мы — жертвы обстоятельств. Если бы вы провели два часа в лифте с этими двумя… джентльменами… вы бы тоже разулись, разделись и начали рассуждать о Платоне. Поверьте, это единственный способ не сойти с ума. Сон это или явь — не важно. Важно, что мы выбрались. И теперь я прошу вас: дайте мне доехать до моей квартиры на шестом этаже. У меня там чайник кипит, и, возможно, я наконец проснусь.

— Товарищ, — сказал Пронин после долгой паузы. — Вы в пижаме. С оленями. И одна из ваших оленей, кажется, смотрит на меня с укором. Вы это понимаете?

— Это хоккайдский олень, — вздохнул Козодоев. — Он всегда так смотрит.

Тут Петрович, который всё это время безуспешно пытался прикрыться руками и тушёнкой, решил внести ясность:
— Мы просто спасались. Лифт застрял между этажами. Я полез через люк, потому что у меня клаустрофобия и гиперактивный мочевой пузырь. А голым я полез, потому что… — он задумался, — …потому что в мокрых штанах лезть неудобно.

— А почему штаны мокрые?

— Это яблочный сок, — вставил Валера. — С мякотью.

— А почему вы в соке?

— Потому что я упал, — ответил Козодоев. — И не спрашивайте, откуда в лифте яблочный сок. Потому что ответ вас не обрадует.

Сержант Ким, которая к этому моменту набрала в планшете уже три страницы текста, подняла голову и спросила:
— Гражданин Козодоев, а вы не употребляли сегодня психоактивные вещества?

— Я употреблял тушёнку 2013 года и валерьянку! Этого достаточно, чтобы увидеть летающих слонов, но не достаточно, чтобы раздеть своих спасителей!

— Спасителей? — переспросил Пронин. — Кто кого спасал?

— Петрович нас спас! — заорал Валера. — Он открыл люк!

— Петрович — это который голый?

— Да!

Пронин снова снял фуражку, посмотрел на небо, как будто ища там ответы, и сказал:
— Так. Сейчас приедет наряд ППС. Вы все поедете в отдел. Там дадите показания. А пока — гражданин Петрович, прикройтесь, пожалуйста, чем-нибудь. Вон, куст есть.

— Куст маленький, — резонно заметил Петрович.

— Тогда мой китель. — Пронин снял китель и протянул его. Петрович надел. Китель был ему мал в плечах и короток в талии, так что голый живот всё равно торчал, зато спереди красовалась надпись «Полиция».

— Теперь я похож на стриптизёра из ОВД, — констатировал Петрович.

— Лучше, чем ничего, — сказал Пронин.

В этот момент подъехал ППС — серый «УАЗ» с решётками. Оттуда вылезли двое крепких парней в бронежилетах, оглядели компанию, и один из них, с нашивкой «Кузьмин», спросил:
— Это они?

— Они, — кивнул Пронин. — Везите в седьмой отдел. Там разберёмся.

— А как их? Связывать?

— Да не за что. Они сами себя запутали.

Отдел полиции №7, улица Челюскинцев, 17
В кабинете пахло пылью, сухарями и безнадёгой. За столом сидел майор Игорь Владиленович Сопляков — грузный мужчина с бровями-щётками и привычкой грызть авторучку. Перед ним на стульях сидели: Петрович (в кителе «Полиция» на голое тело, штаны он всё же надел — нашёл в мусорке у отдела чьи-то треники), Валера (в сандалиях разных цветов, с банкой тушёнки, которую он так и не выпустил), и Козодоев (в высохшей пижаме, с оленями, приобретшими теперь серый оттенок).

— Ну, — сказал майор Сопляков, надкусывая колпачок ручки. — Рассказывайте. Только без философии.

Козодоев открыл было рот, чтобы объяснить теорию сновидений, но Петрович его опередил:
— Короче, Игорь Владиленович. Лифт. ЖК «Золотая подкова». Застряли. Я полез через люк. Товарищ Козодоев упал в яблочный сок. Товарищ Шлангов выронил сандалию. Мы выбрались на улицу. Тут вы. Всё.

— А почему вы голый были?

— Потому что сок. Мокрые штаны стесняли движения.

— А сок откуда в лифте?

— Я пролил, — признался Петрович. — Гидроизоляция.

— Как связаны гидроизоляция и яблочный сок?

— Никак. Это я так пошутил.

Сопляков отложил ручку и посмотрел на Валеру:
— А вы, гражданин Шлангов, почему держите банку?

— Там тушёнка осталась. Ещё полторы ложки. Выбрасывать жалко.

— В полицейском участке вы собрались есть просроченную тушёнку?

— Не в участке, — Валера обиженно спрятал банку за спину. — Я на выходе.

— А вы, гражданин Козодоев, — майор перевёл взгляд на пенсионера. — Вы — самый интересный. Кандидат наук? Пижама? Олени? И вы всерьёз спорили о том, спите вы или нет?

— Это был методологический спор, — жёстко сказал Козодоев. — Мы пытались эмпирически верифицировать природу реальности.

— И что?

— И мы проиграли. Реальность оказалась твёрже, чем мы думали. Вон, у меня на колене ссадина. Во сне колени не сдирают до крови. Если только это не кошмар.

— Это не кошмар, — устало ответил майор. — Это протокол об административном правонарушении по статье 20.1 КоАП РФ «Мелкое хулиганство». Потому что вы, граждане, вылезли из подвального окна в непотребном виде и нарушили общественный порядок.

— Какой порядок? — возмутился Петрович. — Мы спасали жизни!

— Вы спасали свою тушёнку, — поправил Сопляков. — Ладно. Штраф. По 500 рублей с каждого. Или арест на сутки.

— У меня нет пятисот рублей, — сказал Валера. — Только тушёнка.

— Тушёнка не является платёжным средством.

— А сандалия?

— Тоже нет.

Тут Козодоев внезапно захохотал. Громко, истерично, заливисто. Он хохотал так, что слёзы текли по щекам, а пижамные олени начинали плясать в такт его конвульсиям. Петрович и Валера испуганно переглянулись.

— Семёныч, ты чего? — спросил Петрович.

— Я понял! — выдавил сквозь смех Козодоев. — Я понял суть!

— Что?!

— Реальность — это не то, что ты видишь. Реальность — это когда тебе выписывают штраф за то, что ты голый вылез из лифта с философским спором. А сон — это когда ты думаешь, что можешь доказать свою правоту. Друзья мои! Мы живы! Мы реальны! И нас оштрафуют по-настоящему!

Майор Сопляков снял очки, протёр их и сказал сержанту Ким, которая сидела в углу с планшетом:
— Алина Сергеевна, добавьте в протокол: «Психоэмоциональное состояние задержанных неустойчивое. Рекомендовано освидетельствование у нарколога».

— Не надо нарколога, — всхлипнул Валера. — Я сам бросил пить. Вот уже… два часа.

— Два часа — не срок.

— Для меня — подвиг.

В конце концов, штраф выписали всем троим. Петрович расписался в протоколе, обмакнув палец в тушёнку (другой ручки не нашлось). Валера пытался объяснить, что он — жертва обстоятельств, и даже процитировал «Преступление и наказание», перепутав Раскольникова с Рахметовым. Козодоев, успокоившись, написал заявление на имя начальника УК «УютСервис» с требованием заменить лифт и возместить моральный ущерб.

Их выпустили в 11 вечера.

На крыльце отдела Петрович вернул китель дежурному (китель пах теперь тушёнкой и отчаянием), Валера наконец доел остатки консервов, а Козодоев посмотрел на звёзды и сказал:

— Мужики. Вы знаете, что звёзды — это солнца других галактик? И их свет идёт миллионы лет. Может быть, некоторые звёзды уже погасли, а мы их всё ещё видим. Так и сон. Он уже кончился, а мы всё ещё думаем, что спим.

— Семёныч, — устало сказал Петрович. — Иди ты в жопу со звёздами. Лучше скажи, как мы теперь будем ехать домой? У меня денег нет даже на автобус.

— А давай поймаем такси, — предложил Валера. — Расплатимся тушёночной банкой. Там ещё жир на дне.

— Ты идиот, Шлангов.

— Я не идиот. Я реалист.

— Реалист с одной сандалией!

Они поссорились снова. Но уже без философии. И под этот гам Сергей Семёнович Козодоев, кандидат наук, пенсионер и по совместительству самый несчастный и счастливый человек в Екатеринбурге, поймал такси, посадил туда своих случайных друзей и поехал домой — спать.

В своей кровати. Одному. Без тушёнки, без сантехников и без философии.

А утром он проснулся и долго смотрел на пижаму, висящую на батарее. Олени на ней высохли и снова стали северными. Но в углу пижамы осталось маленькое коричневое пятно. Яблочный сок.

Или гидроизоляция.

Или реальность.

---

Эпилог: который произошёл через три дня в той же «Золотой подкове»

В пятницу, 18 августа, лифт в подъезде наконец починили. Приехали другие сантехники — трезвые, без татуировок, в спецовках. Сергей Семёнович встретил их на первом этаже, одетый в строгий костюм (на всякий случай).

— Здравствуйте, — сказал он. — Я хочу лично проконтролировать качество работ.

— А вы кто? — спросил главный мастер.

— Тот, кто подаст на вас в суд, если лифт снова встанет.

Мастер пожал плечами и полез в шахту. Через минуту оттуда раздался его голос:

— А чего тут банка пустая? «Тушёная свинина», 2013 год. Чья?

— Моя, — сказал Валера, который как раз выходил из подъезда с пивом в руке. — Оставьте на память.

— Вы кто?

— Я — свидетель. — Валера гордо показал на Козодоева. — Мы вместе философствовали.

— Не вместе, — отрезал пенсионер. — Мы спорили. Есть разница.

Петрович тоже оказался неподалёку — он сидел на лавочке в новых трениках и читал газету «ЖКХ-панорама». Увидев Козодоева, он поднялся, подошёл и торжественно произнёс:

— Семёныч. Я тут подумал. Ты был прав.

— В чём? — насторожился тот.

— В том, что реальность — штука субъективная. Вчера мне приснилось, что я получил зарплату. Проснулся — нет денег. Сон. Сегодня утром мне приснилось, что я выиграл в лотерею. Проснулся — нет. Опять сон. Зато когда я проснулся в третий раз и обнаружил, что мои старые треники всё ещё воняют лифтом — вот это была реальность.

— Похвальная наблюдательность, — кивнул Козодоев. — Только учёные называют это не сном, а индукцией.

— А я называю это выпивкой, — встрял Валера. — Мужики, давайте по пиву? В честь того, что мы всё-таки существуем.

— По пиву? Сейчас 11 утра!

— Ну и что? В мире сна время — не аргумент. А в мире реальности… — Валера задумался, — …в мире реальности мы всё равно уже получили штраф. Больше не страшно.

Они выпили по пиву на лавочке. Потом ещё по одному. Петрович рассказал, что его жена (оказывается, у него была жена!) заставила его выбросить трусы со скобами, и теперь он ходит в новых, семейных, цвета хаки. Валера похвастался, что купил себе вторую сандалию, причём такого же фасона, но другого размера, и теперь ему удобно. Козодоев молчал и смотрел на лифт, который бегал вверх-вниз, перевозя жильцов.

— Знаете, — сказал он наконец. — Я думал, что моя диссертация по вентиляции шахт — главное достижение жизни. Но нет. Главное достижение — это доказать двум сантехникам, что они не снятся друг другу. И что я — тоже не сон.

— А ты докажи, — ухмыльнулся Петрович.

— Я уже. — Козодоев достал из кармана квитанцию об оплате штрафа. — Вот. Бумажка. С печатью. Это вам не сон.

— А что, во сне не бывает бумажек?

— Не бывает. Потому что во сне ты никогда не найдёшь ручку, чтобы заполнить квитанцию. Это закон природы.

Петрович и Валера переглянулись и заржали. К ним присоединился проходивший мимо дворник дядя Гриша, который ничего не понял, но любил посмеяться. А потом и главный мастер вылез из лифта и сказал:

— Лифт работает. Не благодарите.

— Мы и не благодарим, — хором ответили трое философов.

Вечером того же дня Сергей Семёнович Козодоев лёг спать. И ему приснился удивительный сон: будто он летит над Екатеринбургом, а под ним — лифт, полный тушёнки, и два сантехника машут ему руками, и олени на пижаме превращаются в настоящих северных карибу, и все смеются. А внизу майор Сопляков выписывает штраф за полёт без билета.

Он проснулся в поту и долго не мог понять — это реальность или продолжение кошмара. Но когда увидел на тумбочке квитанцию об оплате 500 рублей — успокоился.

Реальность. Самая настоящая.

Даже слишком.

P.S. Через месяц Петрович и Валера получили премию от УК «УютСервис» за «героическую эвакуацию граждан из аварийного лифта». Премию выдали тушёнкой. 2017 года. Срок годности истёк. Но они были счастливы.

А Козодоев написал статью в философский журнал «Бытие и пиво» на тему «Солипсизм в условиях замкнутого пространства: лифт как модель абсурда». Статью не приняли. Редактор сказал: «Это не философия, это фельетон». И был трижды неправ.

Конец. Реальный.