Крик в эфире: муссон Военная драма про авианаводчика во Вьетнаме. Русский автофикшн о выборе между приказом и человечностью
«Джунгли не убивают. Они просто ждут, пока ты сам сделаешь ошибку. А муссон — это голос джунглей. Когда он кричит, небеса молчат.»
— Из полевого дневника лейтенанта А. Туманова, найденного в обломках вертолёта UH-1, 2005 год
Глава первая. Зелёный ад
Вьетнам не был страной. Он был организмом — огромным, зелёным, влажным, который дышал, потягивался и переваривал всё, что в него попадало. Джунгли поглощали звуки — крики, выстрелы, стоны. Они поглощали металл — брошенные вертолёты, остывшие стволы, каски. Они поглощали людей. И не возвращали ничего.
Лейтенант Алексей Туманов сидел на борту вертолёта UH-1 «Ирокез» и смотрел вниз. Там, под ними, был зелёный ковёр, который тянулся до горизонта. Вьетнамская демилитаризованная зона — ДМЗ — осталась позади. Теперь начиналась территория, где свои заканчивались, а враги начинались.
— Пять минут, — крикнул пилот, перекрывая гул винтов. — Ты готов, лейтенант?
Туманов кивнул. Он не был готов. Он никогда не был готов. Двадцать четыре года, из них два — во Вьетнаме. Два патруля с «зелёными беретами», один бой в дельте Меконга, одно ранение — пуля скользнула по ребру, оставив длинный шрам, который чесался до сих пор. И вот теперь — высота 981. Крепость горцев бру. Последний форпост перед Кхе-Санью.
Он потрогал рацию PRC-25 — тяжёлую, как мешок цемента. Аккумуляторы — два, каждый на восемь часов работы. Антенна — телескопическая, её нужно вытаскивать на полную длину, чтобы пробить сигнал сквозь зелень. Навигатор — компас и карта, нарисованная от руки каким-то сержантом, который, возможно, никогда не видел этих гор.
— Туманов! — пилот обернулся. — Ты слышал про Кхе-Сань?
— Слышал.
— Там сейчас ад. Полк СВА окружил базу. Артиллерия бьёт круглосуточно. Если мы не удержим высоты вокруг — Кхе-Сань падёт.
— Я понял задачу.
— Задачу ты понял. А условия? — пилот усмехнулся. У него был золотой зуб, который блестел в полумраке кабины. — Муссон начинается через два дня. Самолёты не взлетят. Вертушки тоже. Ты останешься там один, с горцами, которые говорят на языке, которого не знает никто.
— Не один, — сказал Туманов. — Со мной ещё семь «зелёных беретов».
— Трое из них — новички. А остальные — пьют.
— Все пьют.
— Не так, как эти. — Пилот отвернулся. — Ладно. Твоя жизнь. Мы садимся.
Вертолёт завис над поляной. Джунгли расступились — на секунду, ровно настолько, чтобы показать клочок выжженной земли, несколько хижин на сваях и фигуры людей в зелёном. Горцы бру. Монтаньяры — «горные люди». Низкорослые, смуглые, с севера Вьетнама, которые воевали на стороне американцев потому, что ненавидели вьетконговцев больше, чем чужаков.
Туманов спрыгнул с вертолёта. Трава была мокрой — не от дождя, а от влаги, которая висела в воздухе постоянно, как простыня на просушку. Вертолёт взмыл вверх, развернулся и исчез за деревьями. Тишина.
— Лейтенант Туманов? — голос был хриплый, с гортанным акцентом. Туманов обернулся. Перед ним стоял американец — невысокий, коренастый, с седой щетиной. На груди — нашивка «зелёный берет», на поясе — нож с рукояткой из бивня. — Сержант Кроули. Командир группы. Добро пожаловать в рай.
— Сколько людей у вас? — спросил Туманов.
— Семь «зелёных». И тридцать горцев. Командир у них — Ксау. Старый, мудрый, не говорит по-английски. Шаман — Блу. Тот вообще разговаривает с духами.
— С духами?
— Увидишь. — Кроули усмехнулся. — Здесь, лейтенант, быстро начинаешь верить во всякую херню. Потому что если не верить — сойдёшь с ума.
Они пошли к лагерю. Хижины стояли на сваях — чтобы вода не заливала в сезон дождей. Под одной из них Туманов увидел старика. Тот сидел на корточках, курил трубку и смотрел прямо на Туманова. Глаза — чёрные, глубокие, как колодцы.
— Ксау, — представил Кроули. — Старейшина.
Туманов кивнул. Ксау не ответил. Просто смотрел. Потом медленно поднялся, подошёл и положил руку Туманову на плечо.
— Молодой, — сказал он на ломаном французском. — Очень молодой.
— Мне двадцать четыре, — ответил Туманов на том же языке — единственном, который они могли понять. Французский учили в школе, во Вьетнаме он остался от колонизаторов.
— Двадцать четыре — это много для смерти. Мало для жизни. — Ксау убрал руку. — Идём. Я покажу тебе, откуда мы стреляем.
Глава вторая. Глаз орла
Высота 981 была не просто горой. Это была позиция — естественная крепость, которую природа создавала миллионы лет. С вершины открывался вид на долину — на километры вокруг. Видны были тропы, ручьи, поля. И колонны — длинные, серые, ползущие через джунгли, как гусеницы.
— Это они, — сказал Кроули, протягивая Туманову бинокль. — СВА. Северовьетнамская армия. Тысячи. Идут к Кхе-Сани.
Туманов смотрел. Колонны растянулись на несколько километров. Танки? Нет, танки здесь не пройдут — слишком густые джунгли. Грузовики? Тоже нет. Пехота. Тысячи солдат в зелёных шлемах, с автоматами Калашникова. Их вели офицеры в белых рубашках — заметных, как пятна краски на зелёном холсте.
— Почему они не стреляют в нас? — спросил Туманов.
— Потому что у них задача — Кхе-Сань. Мы для них — муха. Они надеются, что мы умрём от голода или смоемся с муссоном.
— Муссон… — Туманов поднял голову. Небо было серым. Не тем серым, которое бывает перед дождём, а тем, которое бывает, когда дождь уже идёт где-то рядом — и ты чувствуешь его запах, его дыхание, его холод.
— Завтра или послезавтра, — сказал Кроули. — Если верить прогнозу. Но здесь прогнозы не сбываются.
Они спустились в лагерь. «Зелёные береты» сидели у костра — вернее, у дымокура, который отгонял москитов. Лица уставшие, глаза красные. Один — молодой, с прыщавым лицом — перебирал патроны. Второй — постарше — чистил автомат, молча, не глядя ни на кого.
— Это Харрис, — Кроули кивнул на молодого. — Новичок. Второй месяц в стране. Это Мартинес — ветеран, три патруля. Вон там, — он показал на хижину, — Лонг и Стивенс. Лонг — связист. Стивенс — медик. Остальные в дозоре.
— А где ещё двое?
— Двоих вчера убили. Снайпер. С той стороны, — Кроули махнул рукой в сторону джунглей. — Не заметили. Он работал с дерева. Мы нашли их через три часа.
Туманов промолчал. Он подошёл к своему месту — пустой хижине, которую освободили горцы. Внутри пахло рисом, дымом и потом. Он развернул спальник, положил рацию рядом. Проверил аккумуляторы — зелёный свет, полный заряд. Настроил частоту — 51.0, позывной «Eagle Eye». Командный пункт в Кхе-Сани — «Kingbird».
— Лейтенант, — в дверях стоял Ксау. Старик держал в руках миску с чем-то, напоминавшим суп. — Ешь. Завтра будет трудно.
— Почему завтра? — спросил Туманов.
— Завтра придёт дождь. А когда идёт дождь — приходит смерть.
Старик ушёл. Туманов поел. Суп был кислым, острым, с кусочками неизвестного мяса. Но горячим. И это было главное.
Ночью он не спал. Лежал на спине, смотрел в дырявую крышу — и видел звёзды. В джунглях звёзды были другими — ближе, ярче, как будто кто-то придвинул их к земле. Он думал об отце. Отец воевал во Второй мировой — служил в армии США, высаживался в Нормандии. Погиб в Арденнах. Мать растила его одна, в Нью-Йорке, в маленькой квартире на Брайтоне. Русская речь, русские книги, русские иконы в углу. И вечный вопрос: «Ты американец или русский?» Туманов не знал ответа. Он был и тем, и другим. И никем.
— Лейтенант, — шёпот из темноты. Туманов сел. Рядом стоял шаман Блу — худой, с длинными седыми волосами, в набедренной повязке. На шее — ожерелье из зубов, позвонков и маленьких черепов. — Ксау сказал, что ты не спишь.
— Не сплю.
— Правильно. Духи не любят сонных. Они приходят к тем, кто смотрит в темноту.
Блу сел напротив, скрестив ноги. Достал из мешочка сушёные травы, положил на угли костра. Повалил дым — едкий, сладковатый, с запахом чего-то забытого.
— Вдохни, — сказал Блу. — Не бойся. Это не наркота. Это голос предков.
Туманов вдохнул. Мир поплыл. Стены хижины стали мягкими, как ткань. Костёр замерцал, и в его огне он увидел лица — отца, мать, девушку из Нью-Йорка, которая ждала его письма. Потом отец заговорил: «Алексей, не умирай там. Я умер за эту страну один раз. Не заставляй меня умирать второй раз».
— Ты видел? — спросил Блу.
— Видел.
— Запомни. Это не сон. Это предупреждение.
Шаман ушёл. Туманов лёг — и провалился в сон без сновидений.
Глава третья. Дыхание муссона
Он проснулся от того, что вода капала на лицо. Сначала одна капля. Потом другая. Потом — ручеёк, который пробил дыру в крыше и лил прямо на спальник. Туманов открыл глаза. В хижине было темно — не от ночи, а от туч. Небо затянуло серым одеялом, плотным, тяжёлым, как свинец.
— Муссон, — сказал Кроули, стоя у входа. — Пришёл. Вчера обещал — сегодня здесь.
Туманов вылез наружу. Мир изменился. Джунгли стали другими — чёрными, мокрыми, злыми. Дождь не лил — он стоял стеной. Влага была везде — в воздухе, в одежде, в лёгких. Каждое дыхание отдавало водой.
— Рация? — спросил Туманов.
— Проверь сам.
Он вернулся в хижину, включил PRC-25. Шипение. Только шипение — и редкие обрывки чужих голосов, вьетнамских, далёких.
— Kingbird, это Eagle Eye. Приём. — Тишина. — Kingbird, приём.
Ничего.
— Аккумуляторы сели? — спросил Кроули.
— Полные. Это муссон. Облака отражают сигнал. Мы отрезаны.
Кроули сплюнул. Жёлтая слюна упала в лужу.
— Значит, сидим. Ждём. Когда дождь кончится — свяжемся.
— А если не кончится?
— Тогда подыхай, лейтенант. Красиво и с музыкой.
На третий день муссона ударили СВА.
Туманов стоял на посту у южного склона, когда услышал треск. Не ветку — это было бы слишком просто. Треск радио — чужой рации. Он поднял бинокль. Внизу, в долине, колонна остановилась. Солдаты выстраивались в цепь. Их было много — сотни.
— Контакт! — заорал Туманов. — Контакт с юга!
Лагерь ожил. Горцы хватали оружие — старые M1, «Мосинки», американские M16, которые остались от прошлых патрулей. «Зелёные береты» занимали позиции у мешков с песком. Кроули встал за пулемёт M60, передёрнул затвор.
— Пусть подойдут ближе, — сказал он. — На пятьдесят метров. Тогда бей.
Первая очередь прилетела через пять минут. Пули зацокали по стволам деревьев, по сваям хижин, по мешкам с песком. Туманов упал на землю, выставил винтовку M21 — снайперскую, с оптическим прицелом. Он нашёл цель: офицер в белой рубашке, который шёл за цепью, размахивая пистолетом.
Выдох. Плавный нажим.
Пуля попала офицеру в грудь. Он упал как подкошенный. Цепь заколебалась — но не остановилась.
— Хороший выстрел, — сказал Кроули и нажал на спуск.
M60 застрочил. Пули косили траву, камни, тела. Горцы стреляли с флангов — метко, экономно. Они знали эти джунгли, знали, где укрыться, где переждать, где ударить.
Бой длился два часа. Когда СВА отступили, на поляне осталось тридцать тел. Своих — четверо. Двое горцев, два «зелёных берета». Молодой Харрис лежал лицом вниз, с пулей в затылке. Мартинес — тот, что молча чистил автомат — сидел у дерева с разорванным животом, пытался вправить кишки обратно.
— Медик! — крикнул Туманов.
Стивенс подбежал, посмотрел, покачал головой.
— Ничего не сделаешь. Слишком глубоко.
Мартинес смотрел на небо. Дождь падал на его лицо, смешиваясь с кровью.
— Лейтенант, — сказал он тихо, — передайте моей жене… ну, вы знаете.
— Не надо, — сказал Туманов. — Ты будешь жить.
— Не надо врать. — Мартинес улыбнулся. У него не хватало двух передних зубов. — Скажите ей, что я умер быстро. И что я не мучился.
Он закрыл глаза. Через минуту он перестал дышать.
Туманов встал. Руки тряслись. Он подошёл к хижине, сел на пол, уставился в одну точку. Ксау нашёл его через час.
— Ты убил человека, — сказал старик. — Первый раз?
— Второй. Но первый раз — издалека. А теперь…
— Теперь ты видел его лицо. — Ксау сел рядом. — Это меняет дело. Когда видишь лицо — он становится человеком. А не мишенью.
— Он был врагом.
— Он был солдатом. Как ты. Просто у него был другой приказ. — Ксау положил руку Туманову на плечо. — Не мучайся. Дождь кончится — и ты забудешь.
— Не забуду.
— Тогда носи эту память. Как амулет. Она напомнит тебе, что ты не бог. Ты человек. А люди имеют право на боль.
Глава четвёртая. Голос из облаков
На пятый день муссона кончились патроны. Не совсем — оставалось по обойме на брата. Но Кроули, который пересчитывал боеприпасы каждое утро, сказал: «Одного боя не выдержим. Если пойдут в атаку — трупы».
— А если не пойдут? — спросил Туманов.
— Если не пойдут — умрём от голода. Горцы уже едят кору.
Туманов вышел на край поляны. Дождь стихал — не полностью, но уже не стеной, а косой сеткой. Небо начало светлеть — с востока пробивался бледный луч.
— Муссон уходит, — сказал Блу, появившись из джунглей. — Духи услышали твои молитвы.
— Я не молился, — сказал Туманов.
— Ты молился. Во сне. Ты звал «Kingbird». Кто это?
— Позывной. Наша авиация.
— Авиация… — Блу покачал головой. — Духи не знают этого слова. Но они поняли. Сегодня утром небо будет чистым.
Туманов проверил рацию. Аккумулятор — последний, второй сел вчера. Запаса хватит на четыре часа. Он включил приёмник, покрутил ручку.
Шипение. Потом — голос. Русский? Нет, английский. Но с акцентом — славянским.
— …Eagle Eye, это Kingbird. Слышишь меня?
Туманов замер. Потом заорал в рацию:
— Kingbird, это Eagle Eye! Слышу вас! Слышу!
— Eagle Eye, у нас проблема. Муссон уходит, но облака ещё низкие. Самолёты не могут пробиться к вам. У нас есть один RF-4C — разведчик. Он пройдёт над зоной через двадцать минут. У тебя есть тридцать секунд, чтобы передать координаты. Потом — тишина.
— Понял! — Туманов развернул карту, достал компас. Координаты он знал наизусть — учил все четыре дня под дождём. Но сейчас руки дрожали так, что он не мог удержать карандаш.
— Лейтенант! — Кроули вбежал в хижину. — Что там?
— RF-4C идёт. Двадцать минут. Мне нужны точные координаты колонны.
— Она там же, где и была. Тысяча метров к югу. Но они рассредоточились.
— Мне всё равно. — Туманов взял рацию, выбежал из хижины. Антенну нужно было поднять выше — намного выше, чтобы пробить облака. Он посмотрел на скалу — метров двадцать, с отвесной стеной.
— Ты с ума сошёл, — сказал Кроули.
— Возможно. — Туманов повесил рацию на спину и начал лезть.
Скала была мокрой. Каждое движение — риск. Руки скользили, ноги искали опору. Дождь хлестал в лицо, заливая глаза. На десятом метре он сорвался — но зацепился за корень, который рос прямо из камня. Повис на одной руке, тяжесть рации тянула вниз.
— Лейтенант! — Кричали снизу. — Вернись!
— Нет! — Он подтянулся, нашёл новую опору, полез дальше.
На вершине скалы он развернул антенну на полную длину — пять метров телескопической трубы. Включил рацию. Эфир шипел, но сквозь шипение пробивался голос:
— Eagle Eye, это RF-4C. Мы над зоной. Приём.
— RF-4C, передаю координаты! 16 градусов 40 минут северной широты, 106 градусов 40 минут восточной долготы! Колонна СВА, четыре сотни бойцов, рассредоточены по долине. Бейте!
— Координаты принял. Работаем.
И в этот момент в антенну ударила молния.
Туманов отлетел на три метра. Он ударился спиной о камень, потерял сознание на секунду — или минуту, он не понял. В ушах звенело. Рация лежала рядом, дымилась. Антенна была сломана — наполовину.
— Вставай! — Кто-то тряс его за плечо. Кроули. — Вставай, лейтенант! Самолёты идут!
Туманов открыл глаза. Небо прояснилось — в разрывах облаков виднелись серебристые фюзеляжи. F-4 «Фантомы» шли на бреющем, с подвешенными бомбами. Первая пара сбросила «Напалм» — оранжевые струи ударили по джунглям, превращая зелень в чёрный пепел. Вторая пара — бомбы с лазерным наведением. Взрывы сотрясали землю, даже здесь, на вершине.
— Хорошо, — сказал Туманов. — Очень хорошо.
Он попытался встать — и не смог. Ноги не слушались. Кроули взвалил его на плечо и потащил вниз.
Глава пятая. Контратака
Бомбардировка уничтожила колонну. Но не всю. Часть СВА уцелела — и, озверев от потерь, пошла на штурм высоты.
Они атаковали с трёх сторон. С юга — батальон, который не задел «Напалм». С востока — рота, которая пряталась в пещере. С севера — снайперы, которые стреляли с деревьев.
Туманов лежал в хижине, приходя в себя. Голова гудела. Он слышал стрельбу, крики, взрывы. Встал, пошатываясь, взял винтовку.
— Ты не готов, — сказал Кроули, забегая в хижину. Лицо у него было в крови — не своей.
— Я готов. Докладывай.
— Потери. Горцы — восемь. Мои — двое. Стивенс убит, Лонг ранен. У нас осталось десять горцев, четверо «зелёных» и ты.
— А Ксау?
— Ксау… — Кроули замолчал. — Ксау убит. Осколок. Прямое попадание.
Туманов вышел из хижины. На поляне было месиво из грязи, крови и огня. Ксау лежал у своего дома, накрытый чьей-то курткой. Рядом сидел Блу, положив руки на тело старика. Шаман не плакал. Он что-то шептал — на языке бру, которого Туманов не понимал.
— Блу, — сказал Туманов. — Прости.
— Не надо прощать, — ответил шаман, не поднимая глаз. — Ксау знал, что умрёт. Он сказал мне вчера: «Блу, когда я уйду, похорони меня на вершине. Чтобы я видел джунгли. Чтобы я видел небо. Чтобы я видел, как уходят враги».
— Мы похороним его.
— Нет. — Блу поднялся. — Я похороню его. Один. Это наш обычай. Мёртвых провожают не толпой.
Шаман взвалил тело на плечи и пошёл в джунгли. Никто не остановил его.
— Куда он? — спросил Кроули.
— Хоронить. Согласно обычаю.
— А мы?
— А мы — держаться. Ещё три часа. Потом подойдут вертолёты.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что муссон ушёл. Потому что я передал координаты. Потому что больше некому, кроме нас.
Следующие три часа были адом. СВА атаковала волнами — по десять-пятнадцать человек. «Зелёные береты» отстреливались из автоматов, горцы — из всего, что стреляет. Туманов работал снайпером — выцеливал офицеров, пулемётчиков, связистов. К концу третьего часа он сделал семнадцать выстрелов. Семнадцать убитых. Он перестал считать лица.
— Вертолёты! — закричал кто-то.
Небо разорвал гул роторов. CH-47 «Чинук» — два, тяжёлых, гружёных десантом. Они садились на поляну, пригибая деревья винтами. Десантники высыпались наружу — молодые, злые, с автоматами наперевес.
— Эвакуация! — заорал сержант в камуфляже. — Грузитесь! Живо!
Горцы не двигались. Они стояли, смотрели на джунгли, на поляну, на мёртвых.
— Идите! — крикнул Туманов. — Вам нельзя здесь оставаться!
Старая женщина — мать одного из убитых — покачала головой.
— Это наша земля. Мы остаёмся.
— Тогда прячьтесь. Пока вас не нашли.
Они кивнули. И растворились в джунглях — бесшумно, как тени.
«Зелёные береты» погрузились первыми. Туманов — последним. Перед тем как залезть в вертолёт, он оглянулся. Высота 981 дымилась. Хижины горели. На месте лагеря — только пепел и память.
— Лейтенант! — Кроули протянул руку. — Залазь!
Туманов шагнул в чрево вертолёта. Двери закрылись. «Чинук» оторвался от земли — и джунгли остались внизу, зелёные, влажные, живые.
Глава шестая. Дом, которого нет
Он проснулся в госпитале. Белые стены, запах антисептика, сестра с большими глазами.
— Лейтенант Туманов? — спросила она. — Вы в Дананге. Вас доставили вчера вечером. У вас контузия, перелом двух рёбер и общее истощение.
— Сколько я спал?
— Три дня.
Туманов сел. Голова закружилась, но он удержался. Рядом лежала рация — его PRC-25, обгоревшая, с разбитой антенной.
— Что с ней? — спросил он.
— Ваша личная вещь. Вам вернули.
— А Кроули?
— Сержант Кроули в соседней палате. Ранен, но жив. Остальных… — она замялась, — остальных не спасли.
Туманов закрыл глаза. Семеро «зелёных» — двое выжили. Тридцать горцев — неизвестно сколько. Ксау убит. Блу ушёл в джунгли — и не вернулся. Он не узнает никогда.
Через неделю его выписали. В штабе написали рапорт: «За проявленное мужество лейтенант Туманов представляется к награждению Бронзовой звездой». И тут же — другой рапорт: «Рекомендуется к направлению в психиатрическую клинику для реабилитации после боевого стресса».
— Вы с ума сошли, — сказал Туманов офицеру, который подписал бумаги.
— Психика, лейтенант, — ответил офицер, не поднимая глаз. — У всех сдают нервы. Вы не первый. Не последний.
Клиника находилась в Сайгоне — белое здание с зелёными ставнями, окружённое пальмами. Там пахло хлоркой и страхом. Туманов провёл месяц в палате с солдатами, которые видели слишком много. Один не говорил вообще — только смотрел в стену. Другой плакал по ночам, звал маму. Третий рисовал джунгли — каждый день, на любой бумаге.
— Ты чего? — спросил его Туманов.
— Забыть, — ответил солдат. — Я рисую, чтобы забыть.
— Помогает?
— Нет. Но перестаёт болеть.
Туманов не рисовал. Он писал письма. Единственное, что сохранилось.
«Моя дорогая Сара, — писал он девушке в Нью-Йорк. — Я стал другим. Ты не узнаешь меня. Я видел, как люди едят кору деревьев. Я видел, как шаман разговаривает с мёртвыми. Я убивал — и перестал считать. Я больше не вернусь таким, каким уезжал. Если ты хочешь забыть меня — забудь. Если хочешь ждать — жди. Но не обещаю, что вернусь живым. Домой. Тем домой, который был у нас.
Прости.
Лёша»
Ответ пришёл через две недели. Короткий, без приветствия:
«Не пиши мне больше. Я выхожу замуж. Сара.»
Туманов сжёг письмо. Пепел упал на пол палаты, смешался с хлоркой и чужими слезами.
Глава седьмая. Дождь в Сайгоне
Его выписали в июне. В Сайгоне был сезон дождей — но не тот, горный, а другой, мягкий, городской. Вода лила с крыш, собиралась в лужи, стекала в сточные канавы. Туманов бродил по улицам, не зная, куда идти. В штабе ему предложили новое назначение — снова в джунгли, снова монтаньяры, снова муссон.
— Вы согласны? — спросил капитан.
— Да, — ответил Туманов.
— Вам дадут неделю отпуска. Отдохните.
— Не надо. Я уже отдохнул.
Он зашёл в бар — маленький, тёмный, с вентилятором на потолке. Заказал виски — двойной, без льда. Сидел, смотрел на дождь за окном. Вода стекала по стеклу, искажая улицу, превращая её в акварель. В этой акварели он видел джунгли. Высоту 981. Ксау с трубкой. Блу с ожерельем из зубов. Мартинеса, который улыбался беззубым ртом. Харриса — мальчика с прыщавым лицом — который не успел выстрелить.
— Эй, лейтенант, — бармен подошёл с бутылкой. — Ещё?
— Ещё.
Виски обжигал горло. Туманов пил медленно, чтобы продлить удовольствие. Или боль — он не различал.
В дверь вошёл человек в форме «зелёного берета». Не Кроули — другой, молодой, с нашивкой десантника. Он сел за соседний столик, заказал пиво.
— Вы Туманов? — спросил он.
— Допустим.
— Меня зовут капитан Уэллс. Я слышал о вас. Вы тот, который чинил антенну под молнией.
— Я тот, который чуть не сдох.
— Слышал и это. — Уэллс отхлебнул пиво. — У меня есть предложение. Операция в джунглях, к северу от Кхе-Сани. Нужен авианаводчик. С опытом. Вы — подходите.
— Когда вылет?
— Завтра утром.
— Я готов.
Уэллс кивнул, допил пиво и ушёл. Туманов остался один. Дождь за окном усилился — теперь он лил стеной, как в тот день, когда начался муссон. Туманов поднял стакан. Посмотрел на своё отражение в тёмном стекле — бледное лицо, глубокие тени под глазами, шрам на скуле.
— За тебя, Ксау, — сказал он. — За Блу. За всех, кто остался в джунглях.
Он выпил. Поставил стакан. Вышел из бара — и исчез в зелёном дожде Сайгона.
Глава восьмая. Эпилог
Сорок лет спустя Алексей Туманов — уже полковник в отставке — сидел на веранде своего дома во Флориде и смотрел на залив. Вода была синей, небо — ясным. Никаких джунглей. Никаких муссонов. Только чайка на перилах и газета в руках.
В газете писали о Вьетнаме — снова. Какая-то юная журналистка опубликовала статью «Неизвестные герои войны». Туманов прочитал абзац о себе: «Лейтенант Туманов, авианаводчик, был представлен к Бронзовой звезде за действия на высоте 981. Награда не была вручена из-за…» Дальше он не стал читать.
— Деда, — внук подбежал к нему, держа в руках планшет. — А ты правда был во Вьетнаме?
— Правда.
— А почему ты никогда не рассказываешь?
Туманов посмотрел на внука — мальчика лет десяти, с рыжими волосами, как у Сары. Сара умерла три года назад. Он не был на похоронах.
— Потому что, — сказал он, — некоторые вещи нельзя рассказывать. Их можно только помнить.
— А ты помнишь?
— Каждый день.
Внук убежал. Туманов отложил газету, встал, подошёл к стене. На ней висело ожерелье — зубы тигра, позвонки, маленькие черепа. Блу подарил ему перед самым отлётом. «Возьми, — сказал шаман. — Это защитит тебя от духов. Но не от воспоминаний. Воспоминания сильнее любой магии».
Туманов снял ожерелье, поднёс к свету. Зубы блестели — жёлтые, острые, как будто их только что вырвали.
— Блу, — сказал он тихо. — Ксау. Вы там, в джунглях. Я здесь, на берегу. Мы оба старые. Мы оба видели слишком много.
Он повесил ожерелье обратно. Сел в кресло. Закрыл глаза. Ветер с залива приносил запах соли — не джунглей, не гнили, не крови. Но Туманов всё равно слышал их. Муссон. Голоса в эфире. Крик «Kingbird, это Eagle Eye». И тишину, которая наступает после взрыва.
Он открыл глаза. Дождь? Нет, просто чайка пролетела. Просто день. Просто жизнь, которая продолжается — даже когда кажется, что она давно кончилась.
— Спасибо, — сказал он джунглям. — За всё.
Джунгли не ответили. Они никогда не отвечают. Они просто ждут.
Конец.
Послесловие
Битва при Кхе-Сани (1968 год) была одним из самых ожесточённых сражений Вьетнамской войны. Северовьетнамская армия направила против базы морской пехоты более 20 000 солдат. Авианаводчики, работавшие с горцами монтаньяров, играли ключевую роль в корректировке ударов с воздуха. Многие из них погибли. Некоторые сошли с ума. Те, кто выжил, редко говорили о том, что видели.
Высота 981 до сих пор существует. Теперь она покрыта молодым лесом — джунгли поглотили следы войны. Но если прислушаться, в шуме листвы можно услышать голос: «Eagle Eye, это Kingbird. Держитесь. Мы идём».
Мы не знаем, услышал ли его кто-нибудь. Но мы знаем, что он звучал.
