Фатих вышел к трибуне, держа в руке не кольцо, а правду. Омер впервые перестал улыбаться. А Дога поняла, что свобода пахнет не морем, а мокрым асфальтом и чужими обещаниями.
Фатих шёл к трибуне медленно, как человек, который несёт на плечах невидимый груз. Зал затих. Даже журналисты перестали строчить. Даже старухи в платках перестали шептаться. Только конвойный у двери переступил с ноги на ногу, и этот звук показался оглушительным.
Фуат Бей смотрел на него с недоумением. Он не вызывал Фатиха. Фатих пришёл сам. Такого в его практике ещё не было.
— Ваша честь, — сказал Фатих. Голос был хриплым, но твёрдым. — Я хочу дать показания. Добровольно. Без адвоката.
Судья поднял бровь.
— Господин Унал, вы понимаете, что ваши показания могут быть использованы против вас? Вы сын подсудимого. Вы проходите по делу как свидетель. Но если вы дадите ложные показания, вы понесёте ответственность.
— Понимаю.
— У вас есть адвокат?
— Был. Я от него отказался. — Фатих положил на трибуну кольцо. То самое. Огромный, уродливый бриллиант. — Это кольцо я подарил Доге Арслан. Два месяца назад. Я сказал ей, что это символ нашей любви. Это ложь. Это символ моего малодушия. Я знал, что мой отец — преступник. Я знал, что он строит дома на костях. Я знал, что он убивает людей. И я молчал. Потому что боялся. Потому что это мой отец. Потому что я не знал, как вырваться.
Он помолчал. Посмотрел на Омера. Омер смотрел на него. Не улыбался. Впервые.
— Я дам показания против своего отца. Против своего брата. Против всех. Я расскажу всё, что знаю. Даже то, что мне стыдно вспоминать. Даже то, за что меня посадят. — Фатих повернулся к судье. — Я не прошу снисхождения. Я прошу правды. Потому что я устал жить во лжи.
Фуат Бей вскочил.
— Ваша честь, это нарушение процедуры. Свидетель не был заявлен. Он не был предупреждён. Он не…
— Господин адвокат, сядьте, — сказал судья. — Свидетель имеет право давать показания добровольно. Это его конституционное право. — Он повернулся к Фатиху. — Господин Унал, говорите.
Фатих говорил два часа. Зал слушал, не шевелясь. Он рассказал про фундамент. Про то, как Омер привозил рабочих на объект и не выпускал их. Про то, как Абдуллах впервые убил в шестнадцать лет — того самого инспектора Гювена, который не покончил с собой, а был убит. Про то, как Омер заплатил патологоанатому, чтобы тот подписал ложное заключение о самоубийстве. Про то, как Хайрие, мать Фатиха, знала всё и молчала. Про то, как она приносила щербет — сначала один, потом другой, — чтобы задобрить тех, кто мог заговорить.
— А ваш брат? — спросил Метин. — Абдуллах. Он убил Мустафу Арслана?
Фатих посмотрел на Абдуллаха. Тот сидел с опущенной головой. Не двигался. Не смотрел.
— Да. Он убил. Я знаю, потому что он сам мне сказал. Через год после «смерти» Мустафы. Он был пьян. Он смеялся. Он сказал: «Я сделал это молотком. Как учил отец. Он сказал, что я должен учиться. Что однажды я стану главой семьи. И тогда я смогу убивать не по приказу, а по собственному желанию». — Фатих помолчал. — Я не поверил. Я думал, он шутит. А потом нашёл фотографию. Ту самую. С молотком. Я спрятал её. В своей комнате. Под половицей. Я думал, что если не буду смотреть на неё, то её как бы не будет. — Он поднял глаза. — Она была. Она всегда была. Как и всё остальное.
В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как в углу плачет женщина. Старуха в платке. Та самая, которой Омер кивнул в начале заседания.
Фуат Бей встал. Медленно. Уже не улыбаясь.
— Господин Унал, вы понимаете, что ваши показания противоречат показаниям вашего брата? Абдуллах сказал, что убил Мустафу Арслана по приказу отца. Вы говорите, что он убил по собственному желанию. Кто из вас лжёт?
Фатих посмотрел на него.
— Никто. Абдуллах убил по приказу. Но он наслаждался этим. Он всегда наслаждался. Отец учил его, что убийство — это работа. Абдуллах сделал её смыслом жизни. — Он повернулся к брату. — Скажи им. Скажи им, что ты чувствовал, когда бил Мустафу Арслана молотком. Скажи им, что ты улыбался.
Абдуллах поднял голову. Впервые за всё заседание. Его глаза были пустыми. Как бетон. Как фундамент.
— Я не улыбался, — сказал он. — Я плакал. Потому что мне было жаль. Но я должен был. Отец сказал: «Или он, или ты». Я выбрал себя.
— Ты плакал, — повторил Фатих. — А потом пошёл есть. Помнишь? Ты пришёл на кухню, открыл холодильник, достал вчерашний плов и ел. С руками в крови. Мать закричала. А ты сказал: «Не кричи. Это просто кровь. Она смывается».
Абдуллах не ответил. Он снова опустил голову.
Фуат Бей помолчал. Потом сказал:
— Ваша честь, у меня есть ещё один вопрос. К госпоже Доге Арслан.
Дога вздрогнула. Она думала, что её уже не вызовут. Что Фатих забрал всё внимание. Что она сможет уйти. Но Фуат Бей уже смотрел на неё. И в его глазах было что-то новое. Не злость. Не расчёт. Что-то похожее на жалость. И это было хуже всего.
— Госпожа Арслан. Вы слышали показания Фатиха Унала. Вы слышали, как он сказал, что знал об убийстве вашего отца. Знал и молчал. — Фуат Бей помолчал. — Вы всё ещё любите его?
Дога смотрела на Фатиха. Он стоял у трибуны. С кольцом на ладони. С правдой на языке. С виной в глазах.
— Я не знаю, — сказала она. — Я думала, что люблю. Два года. Я думала, что он — тот самый. Тот, кто спасёт меня от матери. От её контроля. От её холода. — Она помолчала. — А потом я узнала, что он такой же. Что он знал. Что он молчал. Что он врал. Как мама. Как все.
— Вы прощаете его?
Дога посмотрела на Фатиха. Он смотрел на неё. Не отводил глаз. Ждал.
— Я не могу простить, — сказала она. — Но я могу понять. Он был ребёнком. Как и я. Как и Чимен. Мы все были детьми в этой семье. В этом городе. В этой стране. Мы все делали то, что нам говорили. Мы все молчали. — Она повернулась к судье. — Я не прошу наказания для Фатиха. Я прошу наказания для тех, кто заставил его молчать. Для Омера. Для Абдуллаха. Для Хайрие. Для всех, кто знал и молчал. Потому что молчание — это тоже соучастие.
Судья кивнул. Медленно. Записал что-то.
Фуат Бей сел. Он больше не задавал вопросов. Он понял, что проиграл. Не потому что факты были против него. А потому что правда была против него. А правда, как известно, сильнее любого адвоката.
—
Заседание закончилось поздно вечером. Судья объявил перерыв до завтра. Присяжные удалились. Охрана вывела подсудимых. Омер шёл, не глядя ни на кого. Абдуллах шёл, глядя в пол. Кывылджим шла, глядя на дочерей. И улыбалась. Той самой улыбкой. Тёплой. Настоящей.
Дога вышла на улицу. Стамбул был серым и мокрым. Дождь только что кончился. Асфальт блестел. Пахло морем и бензином. Чимен стояла рядом. Молчала. Тётя Севиль подошла сзади. Обняла обеих.
— Ну что, девочки? — сказала она. — Дожили.
— Дожили, — сказала Дога.
Фатих вышел следом. Один. Без конвоя. Он больше не был подозреваемым. Он был свидетелем. Свидетелем, который сказал правду. Свидетелем, который мог теперь идти домой. Куда? У него больше не было дома. Дом Уналов был опечатан. Квартира в Нишанташи — тоже. Хайрие арестовали утром. Она пыталась улететь в Германию. Её сняли с рейса.
Фатих подошёл к Доге. Остановился в двух шагах.
— Я не прошу тебя вернуться, — сказал он. — Я не прошу тебя простить. Я просто хочу, чтобы ты знала: я сказал правду. Не ради тебя. Ради себя. Ради того парня, которым я был до того, как узнал, что мой отец строит дома на костях.
— Я знаю, — сказала Дога.
— Кольцо. — Он протянул руку. Бриллиант блестел в свете фонарей. — Я хочу, чтобы ты взяла его. Не как символ любви. Как символ того, что ты свободна. Ты можешь продать его. Выбросить. Отдать в фонд. Сделать что угодно. Главное — он больше не на твоём пальце. Ты больше не невеста Унала. Ты — Дога Арслан. И ты сама решаешь, что делать со своей жизнью.
Дога посмотрела на кольцо. Потом на Фатиха. Потом на сестру. На тётю. На мокрый асфальт. На чаек, которые кричали над Босфором.
Она взяла кольцо. Сжала в кулаке. Оно было холодным. Как бетон. Как фундамент. Как всё, что было до этого дня.
— Спасибо, — сказала она.
Фатих кивнул. Повернулся. Пошёл прочь. В серый стамбульский вечер. В свою новую жизнь. Без отца. Без брата. Без невесты. Без кольца.
Дога смотрела ему вслед. Долго. Потом разжала кулак. Посмотрела на бриллиант. На его грани. На то, как свет фонарей играет в них.
— Что ты с ним сделаешь? — спросила Чимен.
Дога помолчала. Потом размахнулась и бросила кольцо в Босфор. Оно сверкнуло в воздухе — раз, другой — и исчезло в тёмной воде.
— Вот теперь свободна, — сказала она.
Чимен засмеялась. Впервые за много дней. Настоящим смехом. Детским. Звонким. Тётя Севиль перекрестилась. Пробормотала что-то про судьбу и про то, что негоже бриллиантами разбрасываться. Но в её глазах тоже была улыбка.
Они пошли к дому. К зелёным ставням. К кофе на плите. К жизни, которая продолжалась. Несмотря ни на что. Вопреки всему.
