Прокурор Метин Явуз открыл Том 3 — и вызвал не подкрепление, а мать. Абдуллах ждал их у выхода. И он был не один.
Прокуратура на Адалет Мыданы не спала. В коридорах горел холодный свет, пахло мокрыми плащами и канцелярским клеем. Дога шла за дежурным офицером, прижимая конверт к груди, как ребёнка. Чимен семенила рядом, держась за её локоть.
Метин Явуз сидел в кабинете один. Без адвокатов. Без капитанов. Перед ним стояла остывшая чашка чая и пепельница, полная окурков, хотя курить в кабинете было нельзя.
— Вы быстро, — сказал он, поднимая глаза. Мешки под глазами стали глубже. — Я думал, вы поедете домой. Поспите.
— Я не могу спать, — Дога положила конверт на стол. — Здесь всё. Договоры. Поддельные подписи. Схемы фундамента. И фотография. Та, которую мама велела передать лично вам.
Метин посмотрел на конверт. Потом на неё. Потом на Чимен.
— Госпожа Дога, вы понимаете, что после этого пути назад не будет? Ваша мать уже даёт показания. Если вы добавите это — Омер Унал активирует всё, что у него есть. Компромат на судей. Давление на свидетелей. Возможно, физическое устранение.
— Я понимаю.
— А вы? — он повернулся к Чимен. — Вам семнадцать. Вы не обязаны быть здесь.
Чимен подняла подбородок. Впервые за двое суток в её глазах не было слёз.
— Я обязана. Это мой отец.
Метин кивнул. Медленно. Как человек, который принял решение и больше не собирается его обсуждать. Он вскрыл конверт. Достал бумаги. Разложил на столе. Читал долго. Молча. Иногда останавливался, откладывал лист, тёр глаза. Потом брал следующий.
На фотографии, той самой, последней, был снят подвал. Не морозильник. Другой подвал. Сырой, с трубами. На полу — тело. Мужчина. Лицо в крови, неузнаваемое. Рядом — мальчик. Подросток. Лет шестнадцать. Стоит прямо. В руках — молоток. Смотрит в камеру. Не испуганно. Спокойно. Как на школьном фото.
На обороте — подпись рукой Омера: «Абдуллах. Первый. Неплохо для начала. Научится».
Метин отложил фотографию. Посмотрел на Догу.
— Вы знали?
— Мама написала. В письме. Она сказала, что это Абдуллах. Что Омер наблюдал. Что научил.
— А Фатих? Он знал?
Дога помолчала.
— Я не знаю. Он сказал, что знал про фундамент. Про людей — не знал. Про отца моего — не знал. Но про Абдуллаха… — она покачала головой. — Фатих вырос с ним. Он должен был что-то видеть. Что-то понимать. Он просто не хотел понимать.
Метин кивнул.
— Я вызову его. Отдельно. Не как свидетеля. Как подозреваемого. Если он знал и молчал — это соучастие. Даже если он сын Омера. Особенно если он сын Омера.
Он потянулся к телефону. Набрал номер. Подождал.
— Госпожа Арслан? Это прокурор Явуз. Ваша дочь привезла документы. — Пауза. — Да. Том 3. Оригинал. И фотографию. — Ещё пауза. — Нет. Я не буду ждать до утра. Я вызываю группу. Обыск в доме Унала. Сегодня. Сейчас. — Он слушал. Потом сказал тише: — Кывылджим. Вы уверены? Если мы пойдём сейчас, у него будет время уничтожить Том 4. Или использовать его. — Снова пауза. — Хорошо. Я понял. Мы идём.
Он положил трубку.
— Ваша мать сказала, что Том 4 хранится не в доме. В офисе «Жемчужины». В сейфе на последнем этаже. Она сказала, что Омер не настолько глуп, чтобы держать главный компромат там, где живёт. Но и не настолько умён, чтобы держать его в банке. Он считает, что офис — это его территория. Никто не посмеет.
— А вы посмеете? — спросила Дога.
— Я прокурор. Мне платят за то, чтобы я смел. — Он встал. — Вы поедете со мной. Обе. Вы — свидетели. Ваши лица должны быть в протоколе. Если что-то случится — вы увидите это первыми.
Офис «Жемчужины» стоял на набережной, сверкая стеклом и золотом. Ночью он выглядел как надгробие, подсвеченное снизу. У входа уже стояли три полицейские машины. Метин вышел первым. Дога и Чимен — за ним. В холле их встретил охранник. Молодой, испуганный.
— Господин прокурор? У нас нет ордера…
— Есть, — Метин показал бумагу. — Отойдите от лифта.
Они поднялись на последний этаж. Двери открылись в приёмную. Пустую. За ней — кабинет. Огромный, с панорамными окнами. Омер Унал сидел за столом. Один. В руках — стакан виски. На лице — улыбка.
— Господин прокурор. Какая честь. — Он не встал. — Вы пришли арестовать меня? Или просто поговорить?
— И то, и другое, — Метин положил на стол постановление. — Омер Унал, вы задержаны по подозрению в убийстве Мустафы Арслана, подделке документов, незаконном хранении оружия и организации массовых захоронений на территории жилого комплекса «Жемчужина».
Омер посмотрел на бумагу. Потом на Догу. Потом на Чимен. Улыбка не исчезла.
— Девочки. Вы выросли. Помню вас совсем маленькими. Мустафа приносил вас в офис. Вы играли с моими печатями. — Он отпил виски. — Он был хорошим человеком, ваш отец. Упрямым. Но хорошим.
— Вы убили его, — сказала Дога. Голос не дрогнул.
— Я? — Омер поднял брови. — Дога, милая. Я не убивал твоего отца. Я любил его. Как брата. Мы начинали вместе. Он был моими руками. Моими глазами. Он был лучшим инженером Стамбула. А потом он предал меня. Пошёл в прокуратуру. Хотел сдать меня. Из-за каких-то рабочих. Людей, которых никто не считал. — Он поставил стакан. — Я не убивал его. Я просто не мешал тем, кто хотел это сделать.
— Кто? — Метин шагнул ближе. — Кто хотел?
Омер посмотрел на него. Долго. Как смотрят на человека, который задаёт вопрос, ответ на который ему не понравится.
— Мой сын, — сказал он. — Абдуллах. Он был молод. Горяч. Мустафа оскорбил его. Сказал, что он пёс. Что он никогда не станет человеком. Абдуллах не прощает оскорблений. — Он пожал плечами. — Я не знал, что он пойдёт до конца. Когда узнал — было поздно. Мустафа уже был мёртв. Я похоронил его в фундаменте. Чтобы сохранить память. Чтобы он остался частью проекта. Он ведь так любил «Жемчужину». — Омер улыбнулся. — Я думал, он будет счастлив.
Дога почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от виски. От голоса Омера. От его слов. От того, как спокойно он говорил об убийстве.
— Вы чудовище, — прошептала Чимен.
— Нет, милая. Я бизнесмен. Чудовища живут в сказках. А в жизни живут люди, которые делают то, что нужно. — Омер встал. — Вы пришли с ордером. Хорошо. Я не буду сопротивляться. Но вы должны знать: у меня есть друзья. В министерстве. В суде. В прессе. Завтра утром выйдет статья. О том, как прокурор Явуз сфабриковал дело против уважаемого бизнесмена, чтобы выслужиться. О том, как две девочки, страдающие истерией, оклеветали честного человека. О том, как их мать, Кывылджим Арслан, сама убила мужа и подставила меня. — Он улыбнулся. — Вы думаете, я не готовился? Я готовился пять лет. Каждый день. Каждый час. Вы думаете, вы первые, кто пришёл с ордером? — Он засмеялся. — Вы первые, кто дошёл до кабинета. Но не первые, кто пытался.
Метин не дрогнул.
— Господин Унал, вы можете говорить что угодно. Но у меня есть Том 3. У меня есть фотография. У меня есть показания Кывылджим Арслан и Фатиха Унала. И у меня есть свидетели. Две девочки, которые видели тело своего отца в вашем морозильнике. — Он сделал шаг. — Вы арестованы. Не как бизнесмен. Не как уважаемый человек. Как убийца.
Омер перестал улыбаться. Впервые за весь вечер. Его лицо стало жёстким. Каменным. Как бетон. Как фундамент.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я скажу вам одно. Абдуллах не в городе. Он уехал. Сегодня утром. С Томом 4. Вы никогда его не найдёте. А без Тома 4 у вас нет ничего. Том 3 — это бумаги. Фотография — это мальчик с молотком. Мальчика можно назвать жертвой. Можно назвать сумасшедшим. Можно назвать кем угодно. Но без Тома 4 вы не докажете, что я знал. Что я приказал. Что я создал систему.
Метин посмотрел на него. Спокойно.
— Господин Унал, вы только что признались. При свидетелях. В том, что знали. Что приказали. Что создали систему. — Он достал диктофон. — Ваши слова записаны. Вы имеете право хранить молчание.
Омер побледнел. Впервые. По-настоящему. Его глаза заметались. От Метин к Доге. От Доги к Чимен. От Чимен к двери.
В дверях стоял Абдуллах.
Он был не один. За ним — двое. В чёрных куртках. С пистолетами. Абдуллах держал в руках папку. Тяжёлую. С надписью «ФУНДАМЕНТ. Том 4».
— Отец, — сказал он. — Ты слишком много говоришь.
Дога не помнила, как оказалась на полу. Помнила только, что Чимен была рядом. Что Метин стоял между ними и Абдуллахом. Что охранники в чёрных куртках не двигались. Ждали приказа.
— Абдуллах, — голос Омера дрогнул. — Сынок. Ты пришёл.
— Я пришёл, потому что ты проиграл, — Абдуллах положил папку на стол. — Ты всегда говорил: «Не проигрывай. Никогда. Никому». А сам проиграл. Прокурору. Девочке. Своей жене. — Он посмотрел на Догу. — Ты ведь знала, что Кывылджим сдастся? Ты ведь чувствовала? Женщины чувствуют. Как собаки. За версту.
— Абдуллах, — Метин шагнул вперёд. — Вы задержаны. Положите оружие.
— У меня нет оружия, — Абдуллах поднял руки. — У меня есть папка. И предложение. — Он посмотрел на Омера. — Отец. Ты можешь сесть. Или можешь уйти. Я предлагаю тебе уйти. Я возьму всё на себя. Скажу, что это я убил Мустафу. Я построил фундамент. Я держал морозильник. Ты ничего не знал. Ты был слеп. Ты был стар. — Он улыбнулся. — А я буду хорошим сыном. Буду сидеть. Буду молчать. И когда выйду — займу твоё место. Не потому что я тебя люблю. Потому что кто-то должен управлять империей. А ты уже не можешь.
Омер смотрел на сына. Долго. Молча. Потом медленно, тяжело, опустился в кресло.
— Ты всегда был умным, — сказал он. — Слишком умным. Я знал, что этим кончится. Я знал, что ты захочешь моё место. Я просто думал, что это будет позже.
— Позже — это когда? Когда ты умрёшь? Ты не умрёшь, отец. Ты слишком упрям. Ты будешь жить сто лет. И все сто лет я буду твоей собакой. — Абдуллах усмехнулся. — Нет. Я устал. Я хочу свою жизнь.
Он повернулся к Метин.
— Господин прокурор. Вот папка. Том 4. Здесь всё. Все имена. Все суммы. Все могилы. И моя подпись. И признание. Я написал его сегодня утром. На случай, если вы придёте. — Он положил папку на стол. — Я готов дать показания. Против отца. Против всех. Я расскажу всё. Только одно условие.
— Какое? — спросил Метин.
— Девочки. Дога и Чимен. Они не должны пострадать. — Абдуллах посмотрел на Догу. — Я не хороший человек. Я убивал. Я делал это с шестнадцати лет. Я знаю, что сяду. Может, навсегда. Но я не хочу, чтобы они умерли. Потому что кто-то из наших должен выжить. Кто-то должен быть чистым. — Он усмехнулся. — Даже волк иногда хочет, чтобы щенки выросли не волками.
Дога смотрела на него. На человека, который держал её в комнате с запертой дверью. Который назвал её собакой. Который знал, что её отец лежит в морозильнике, и не сказал. Который убил её отца. И теперь стоял и просил за неё.
— Я не буду тебе благодарна, — сказала она.
— Я не прошу благодарности. Я прошу, чтобы ты ушла. И не оглядывалась.
Метин забрал папку. Открыл. Пролистал. Кивнул.
— Господин Абдуллах Унал, вы задержаны. Ваши показания будут учтены. — Он повернулся к Омеру. — А вы, господин Унал, задержаны за соучастие. И за то, что вы только что признались в присутствии свидетелей.
Охранники в чёрных куртках опустили оружие. Абдуллах сам протянул руки. Наручники защёлкнулись. Омер сидел в кресле. Не двигался. Смотрел в окно. На Босфор. На воду. На город, который он построил на костях.
Дога взяла Чимен за руку. Они вышли из кабинета. В коридоре было тихо. Только шаги. Только дыхание. Только где-то за стеной — далёкий гул города.
На улице было холодно. Стамбул просыпался. Муэдзин пел с минарета. Чайки кричали над водой. Дога стояла на набережной, смотрела на Босфор. Чимен рядом. Молчали.
— Даги, — наконец сказала Чимен. — А что будет теперь?
— Теперь будет суд. Будет долго. Будет тяжело. Будут статьи. Будут адвокаты. Будут люди, которые скажут, что мы врём. — Дога смотрела на воду. — Но мы выживем.
— А мама?
— Мама сядет. Может, ненадолго. Может, надолго. Но она сядет. Потому что она подписала бумаги. Потому что она знала. Потому что она молчала. — Дога помолчала. — И потому что она сама так решила.
— А Фатих?
Дога не ответила. Она думала о мальчике с парковки. О мужчине, который встал между ней и Абдуллахом. О сыне убийцы, который не хотел быть убийцей. О кольце, которое он держал в руке. Огромном, уродливом бриллианте.
— Фатих сам решит, — сказала она. — Кем он будет. Сыном Омера. Или собой.
Она повернулась и пошла вдоль набережной. Чимен за ней. Впереди был день. Долгий. Серый. Стамбульский. И где-то в этом дне был суд. Был приговор. Была свобода. Или её отсутствие.
Дога не знала, что будет дальше. Знала только одно: она больше не в клетке. И это было главное.
