Клюквенный щербет. Глава 7: Судный день

Клюквенный щербет. Глава 7: Судный день

Клюквенный щербет. Глава 1: Ложка из серебра, вкус железа

Клюквенный щербет. Глава 2: Правило закрытых дверей

Клюквенный щербет. Глава 3: Ледяное молчание

Клюквенный щербет. Глава 4: Правило первой крови

Клюквенный щербет. Глава 5: Дом с зелёными ставнями

Клюквенный щербет. Глава 6: Волк, которого вырастили на человечине

Клюквенный щербет. Глава 7: Судный день

Клюквенный щербет. Глава 8: Кольцо на ладони

Клюквенный щербет. Глава 9: Приговор

Клюквенный щербет. Глава 10: Тот, кто считал ворон

Клюквенный щербет. Глава 11: Айва и дождь

Вот и судный день. Вот и бумага, о которой не знала даже Кывылджим. Вот и Омер, который улыбается — потому что у него всегда был козырь в рукаве. И вот Фатих, который стоит у двери и сжимает кольцо.

Зал суда был полон. Кывылджим вошла в наручниках — и улыбнулась дочерям. Адвокат Омера достал фотографию, о которой не знала даже Дога. И присяжные увидели то, что не должно было увидеть ни одно сердце.

Зал суда пах свежей краской и страхом. Ремонт здесь делали недавно — видимо, к процессу готовились. Стены были выкрашены в цвет мокрого асфальта, а окна занавешены плотными жалюзи, чтобы никто снаружи не мог заглянуть внутрь. Дога сидела на скамье для свидетелей, сцепив руки на коленях. Чимен рядом. Тётя Севиль — за ними, в третьем ряду, в тёмном платке и с чётками в руках.

Перед началом заседания к Доге подошёл Метин Явуз. В костюме, при галстуке, с папкой под мышкой. Он выглядел старше, чем в первую встречу. Словно эти две недели добавили ему лет пять.

— Как вы?

— Нормально, — соврала Дога.

— Я должен вас предупредить. Адвокат Омера — Фуат Бей. Он лучший в городе. Он не будет давить на вас. Он будет давить на факты. На те, которые мы не смогли доказать. — Метин помолчал. — И ещё. Он вызвал дополнительного свидетеля. Я не знаю, кого. Он не обязан раскрывать до заседания.

— Это плохо?

— Это значит, что у него есть что-то, чего нет у нас. Или кто-то.

Он ушёл. Дога посмотрела на Чимен. Сестра была бледной, но спокойной. За эти две недели она научилась не плакать при людях. Плакала только ночью, в подушку, когда думала, что Дога спит.

Зал заполнялся. Публика была разной: журналисты с блокнотами, старухи в платках, какие-то люди в дорогих костюмах, которые не смотрели ни на кого. Дога знала, кто они. Люди Омера. Те, кто пришёл показать, что империя ещё стоит. Что бы ни случилось.

Конвой ввёл подсудимых.

Омер Унал шёл первым. В том же сером костюме, что и в вечер ареста, только теперь без галстука. Он выглядел спокойным. Улыбался кому-то в зале. Кивнул старухе в платке. Сел на скамью. Как будто пришёл на деловую встречу, а не на суд.

Абдуллах шёл за ним. В наручниках, с опущенной головой. Он не смотрел ни на кого. Сел рядом с отцом. Не шевельнулся.

Потом ввели Кывылджим.

Она была в том же чёрном пальто. Волосы собраны. Лицо бледное, но не сломленное. Конвой вёл её под локоть, как будто она могла убежать. Она не убегала. Она шла ровно, прямо, с высоко поднятой головой. И когда проходила мимо скамьи, где сидели дочери, повернула голову. Нашла их глазами. И улыбнулась.

Это была не та улыбка, что в машине у ворот. Не холодная, не расчётливая. Тёплая. Настоящая. Как в детстве, когда она будила их по утрам и говорила: «Вставайте, мои хорошие. Солнце уже встало».

Дога почувствовала, как глаза защипало. Она хотела встать. Подойти. Обнять. Но конвой уже уводил мать к скамье подсудимых. Кывылджим села. Положила руки на колени. Выпрямила спину.

Судья вошёл. Все встали.

—

Первым допрашивали Метина. Он говорил ровно, чётко, по бумагам. Перечислял даты, факты, имена. Том 3. Том 4. Тело Мустафы Арслана в морозильной камере. Фотография Абдуллаха с молотком. Показания Кывылджим. Показания Фатиха. Показания Абдуллаха.

— Господин прокурор, — адвокат Фуат Бей встал. Маленький, лысый, в очках с золотой оправой. Он говорил тихо, почти ласково. — Вы утверждаете, что мой клиент, Омер Унал, лично причастен к убийству Мустафы Арслана. Но у вас нет ни одного свидетеля, который видел бы, как он отдаёт приказ. Ни одной записи. Ни одного документа с его подписью. Только слова его сына, который сам признался в убийстве, и слова его жены, которая сама подписала поддельные бумаги. Разве это доказательства?

— Это показания. Под протокол. С указанием всех обстоятельств.

— Показания людей, которые вас же и наняли. Фигурально выражаясь. — Фуат Бей улыбнулся. — Господин прокурор, вы построили дело на словах преступников. Это не правосудие. Это сделка.

Метин не дрогнул.

— Господин адвокат, правосудие — это когда убийца сидит в тюрьме. А сделка — это когда он сидит не так долго, как должен. Я предпочитаю первое.

В зале засмеялись. Судья стукнул молотком.

Потом допрашивали Кывылджим. Она говорила тихо, но её было слышно в каждом углу зала. Она рассказала всё. Про Мустафу. Про чертежи. Про угрозы. Про то, как Омер заставил её подписать акт. Про то, как она пять лет молчала. Про то, как нашла фотографию в его кабинете. Про то, как вызвала полицию.

— Почему вы не пришли раньше? — спросил Фуат Бей. — Пять лет. Пять лет вы знали, что ваш муж, возможно, мёртв. И молчали. Почему?

Кывылджим посмотрела на него. Долго.

— Потому что я боялась. Не за себя. За дочерей. Омер сказал: «Или земля, или твои девочки». Я выбрала землю. Я выбрала их. — Она помолчала. — Я думала, что смогу жить с этим. Что смогу быть матерью. Что смогу смотреть им в глаза. Я ошибалась.

— Вы лжёте, — сказал Фуат Бей. — Вы не боялись. Вы хотели денег. Вы хотели власти. Вы были частью схемы. А когда схема рухнула — решили спасти себя. Оговорив моего клиента.

Кывылджим не отвела взгляда.

— Если бы я хотела денег, я бы не пришла в полицию. Я бы сидела тихо. Как сидела пять лет. Я пришла, потому что мой муж был убит. Потому что мои дочери видели его тело. Потому что я больше не могу жить с этим. — Она повернулась к судье. — Я признаю свою вину. Я подписала бумаги. Я знала. Я молчала. Я готова понести наказание. Но Омер Унал убил моего мужа. И он убил бы моих дочерей, если бы мог. Не потому что они были виноваты. Потому что они были свидетелями.

В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как скрипит перо журналиста.

Фуат Бей помолчал. Потом сказал:

— У меня есть ещё один свидетель. Госпожа Дога Арслан.

Дога вздрогнула.

Судья посмотрел на неё.

— Госпожа Арслан, вы готовы дать показания?

Метин вскочил.

— Ваша честь, это неожиданно. Свидетель не был заявлен заранее.

— Господин адвокат имеет право вызвать любого свидетеля, который указан в материалах дела, — сказал судья. — Госпожа Арслан проходит по делу как свидетель обвинения. Она может быть допрошена и защитой.

Дога встала. Ноги были ватными. Она подошла к трибуне. Положила руку на книгу. Назвала имя. Поклялась говорить правду.

Фуат Бей подошёл к ней. Улыбнулся.

— Госпожа Арслан. Вы ведь были невестой сына моего клиента, верно? Фатиха Унала.

— Да.

— Вы любили его?

Метин вскочил.

— Возражение. Не имеет отношения к делу.

— Имеет, — сказал Фуат Бей. — Я хочу показать суду, что свидетель предвзята. Она любит сына моего клиента. Она ненавидит моего клиента. Её показания — это не факты. Это месть.

Судья кивнул.

— Отвечайте, госпожа Арслан.

Дога сглотнула.

— Я любила его. Да.

— И вы всё ещё любите его?

— Возражение, — сказал Метин.

— Снимаю, — сказал судья. — Отвечайте.

Дога помолчала.

— Я не знаю.

Фуат Бей улыбнулся шире.

— Вы не знаете. Хорошо. Тогда скажите мне вот что. — Он достал из папки фотографию. — Вы узнаёте этого человека?

Дога посмотрела. На фотографии был мужчина. Молодой. С усами. В форме. Он стоял рядом с Омером Уналом. На фоне «Жемчужины».

— Нет.

— Это инспектор Гювен. Тот самый, который, по вашим словам, получал от моего клиента взятки. — Фуат Бей повернулся к залу. — Инспектор Гювен погиб три года назад. В автокатастрофе. Вместе с ним погибла его жена. И двое детей. Вся семья. — Он помолчал. — Это было самоубийство. Гювен узнал, что у него рак. Он не хотел оставлять семью одну. Он выехал на встречную полосу. Это официальная версия. Но есть и другая. — Он положил фотографию на стол. — Гювен был должен моему клиенту крупную сумму. Он не мог расплатиться. И тогда он решил шантажировать моего клиента. Тот отказался платить. И Гювен покончил с собой. Из-за долгов. Не из-за взяток.

Дога смотрела на фотографию. На молодого человека с усами. На его жену. На детей. Их не было на фото. Но они были. Где-то. В другой жизни.

— Какое это имеет отношение ко мне? — спросила она.

— Прямое, — сказал Фуат Бей. — Вы сказали, что видели папки с надписью «Фундамент». Вы сказали, что там были имена. Вы сказали, что там были суммы. Но вы не сказали, что там была фотография инспектора Гювена. С его семьёй. С его детьми. — Он наклонился ближе. — Потому что её там не было. Вы её не видели. Вы её придумали. Чтобы сделать историю страшнее. Чтобы мой клиент выглядел чудовищем. А ваша мать — жертвой.

— Нет, — сказала Дога. — Я видела папки. Я видела имена. Я видела суммы. Я не говорила про Гювена, потому что не знала, кто это.

— Вы не знали. Но ваша мать знала. — Фуат Бей повернулся к Кывылджим. — Госпожа Арслан, вы знали инспектора Гювена?

Кывылджим помолчала.

— Знала.

— Вы знали, что он покончил с собой?

— Знала.

— Вы знали, что он был должен моему клиенту?

— Знала.

— И вы не сказали об этом ни полиции, ни прокурору, ни своим дочерям. Почему?

Кывылджим посмотрела на него. Потом на Догу. Потом на судью.

— Потому что это не имело отношения к делу. Гювен был частью схемы. Он брал деньги. Он покрывал Омера. Его смерть — трагедия. Но она не отменяет того, что Омер сделал с моим мужем.

— Не отменяет, — согласился Фуат Бей. — Но она показывает, что вы не говорите всей правды. Вы говорите только то, что выгодно вам. — Он достал ещё одну фотографию. — А это вы узнаёте?

Дога посмотрела. И почувствовала, как земля уходит из-под ног.

На фотографии была она. Дога. В машине. За рулём «Фиата». Рядом — Чимен. А на заднем сиденье — коробка. Та самая. Картонная. С надписью «МУСТАФА».

— Это сделано у дома вашей тёти. Севиль Арслан. Три дня назад. — Фуат Бей улыбнулся. — Вы забрали вещи отца. Вы не передали их полиции. Вы не передали их прокурору. Вы спрятали их. Почему?

Дога открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Метина. Он смотрел на неё. Не осуждающе. Вопросительно.

— Потому что это было личное, — сказала она. — Это были вещи моего отца. Его свитер. Его книги. Его фотографии. Я не думала, что они имеют отношение к делу.

— Вы не думали. Или вы не хотели, чтобы мы думали? — Фуат Бей положил фотографию на стол. — Госпожа Арслан. Вы обвиняете моего клиента в убийстве. Но вы сами скрываете доказательства. Вы сами нарушаете закон. Вы сами не чисты. — Он помолчал. — Может быть, вы и ваша мать сговорились? Может быть, это вы убили Мустафу Арслана? А потом подставили моего клиента?

— Это ложь! — крикнула Дога.

— Тогда объясните, — сказал Фуат Бей. — Объясните, почему в коробке, которую вы спрятали, лежала вот эта бумага.

Он достал ещё один лист. Показал суду. На листе был текст. Напечатанный на машинке. С подписью. Подпись была Кывылджим. Но текст был другой. Не тот, что в Томе 3. Другой.

«Я, Кывылджим Арслан, признаюсь, что убила своего мужа, Мустафу Арслана, в состоянии аффекта. Я замуровала его тело в фундаменте «Жемчужины», чтобы скрыть преступление. Омер Унал не причастен. Он не знал. Он помогал мне из жалости. Я готова понести наказание».

Дога смотрела на бумагу. На подпись матери. На дату. Три года назад.

— Это подделка, — сказала она. — Мама не писала этого.

— Это ваша подпись? — Фуат Бей повернулся к Кывылджим.

Кывылджим смотрела на бумагу. Долго. Потом подняла глаза.

— Это моя подпись. Но я этого не писала. Омер заставил меня подписать чистый лист. Три года назад. Он сказал, что это для банка. Я подписала. А потом он напечатал на нём вот это. — Она посмотрела на Омера. — Ты хранил это всё это время. На случай, если я выйду из игры.

Омер улыбнулся. Первый раз за всё заседание.

— Кывылджим, дорогая. Ты всегда была плохой лгуньей. Даже сейчас. — Он повернулся к судье. — Ваша честь. Я не убивал Мустафу Арслана. Я любил его. Как брата. Это она. Кывылджим. Она убила его. Она замуровала его в фундаменте. Она подставила меня. А теперь она и её дочери пытаются убедить вас в обратном.

В зале поднялся шум. Судья стукнул молотком. Раз. Два. Три.

Дога стояла на трибуне. Смотрела на мать. На отца, которого больше не было. На Омера, который улыбался. На Абдуллаха, который сидел с опущенной головой. На Фатиха, который вошёл в зал и стоял у двери. Бледный. С кольцом в руке.

И поняла: это не суд. Это игра. И они все — фигуры. Даже судья. Даже присяжные. Даже она.

Комментарии: 0