Его называли Джо Бананас, но в отличие от насмешливого прозвища, которое закрепилось за ним в газетах, сам Джозеф Бонанно никогда не был склонен к шуткам, когда речь шла о власти. На протяжении почти трёх десятилетий он управлял одной из самых влиятельных преступных семей Нью-Йорка с холодной методичностью шахматиста и обаянием сицилийского аристократа. Его стиль разительно отличался от жестокой прямолинейности Карло Гамбино или импульсивной ярости Альберта Анастасии. Бонанно верил в терпение, в дальновидные союзы и в почти мистическую идею о том, что он, урождённый в Кастелламмаре-дель-Гольфо, несёт в своей крови право на власть. Однако к концу 1960-х годов эта вера столкнулась с суровой реальностью, порождённой им же самим. Он потерял контроль не в одну ночь, не в результате одного предательства — его падение стало результатом серии стратегических ошибок, каждая из которых по отдельности могла бы быть простительной, но вместе они образовали петлю, затянувшуюся на его собственной шее.
Всё началось с попытки Джозефа Бонанно стать не просто главой одной семьи, а архитектором всей итало-американской мафии. В 1963 году он посчитал, что настал его звёздный час. Его двоюродный брат Стефано Магаддино держал в кулаке Буффало, а его давний союзник Джо Профачи, несмотря на внутренние конфликты, всё ещё управлял одной из пяти семей. Вместе они видели будущее, в котором Комиссия перестанет быть советом равных, а станет инструментом в руках триумвирата, возглавляемого Бонанно. Это был дерзкий, но смертельно опасный план. В глазах остальных боссов — в особенности Карло Гамбино, Томми Луккезе и Вито Дженовезе, чьи люди всё ещё ворочались в федеральных тюрьмах, — подобные амбиции выглядели не как дипломатическая игра, а как объявление войны. Задолго до того, как Бонанно сделал первый публичный шаг, его враги уже начали шептаться. А он, ослеплённый верой в собственное превосходство, этого не заметил.
Первый сбой произошёл внутри его собственной семьи. Долгие годы правления Бонанно строились на железной дисциплине: капореджиме подчинялись лично ему, минуя шумных подчинённых. Но к началу 1960-х внутри клана начало зреть недовольство. Многие ветераны, прошедшие с Джо ещё со времён Кастелламмарской войны, начинали подозревать, что их лидер ставит интересы своего эго выше интересов семьи. Особенно остро это ощущалось в Бруклине, в районах Вильямсбург и Гринпойнт, где кровь и верность значили больше, чем любые приказы из Таксона — аризонского поместья, куда всё чаще уезжал Бонанно. Его сын, Билл, не имел авторитета среди солдат; его консильери, Джон Моралес, не был сицилийцем и вызывал раздражение у традиционалистов. Постепенно в рядах организации начал формироваться раскол: с одной стороны — сам Бонанно и его внутренний кружок, с другой — те, кто считал, что семейный бизнес должен управляться из Нью-Йорка, а не из пустыни.
Кульминацией этих противоречий стал 1964 год, когда Магаддино и Бонанно решили форсировать события. Они разработали план, предусматривавший физическое устранение сразу двух главных противников: Томми Луккезе и Карло Гамбино. Согласно позднейшим показаниям Джо Валачи, а затем и Майкла ДиЛеонардо, идея заключалась в том, чтобы использовать для убийства посторонних стрелков, не связанных напрямую с семьёй, а затем, когда Комиссия лишится своих самых прагматичных лидеров, Магаддино и Бонанно установят новый порядок. Однако план провалился, даже не начавшись. Один из предполагаемых исполнителей, Джо Коломбо, оказался двойным агентом. Он донёс о заговоре Гамбино, и вместо внезапного удара Бонанно получил ответный. Комиссия потребовала от него явиться на суд, чтобы объясниться по обвинению в сговоре с целью убийства двух боссов. Такого унижения Бонанно вынести не мог. Он проигнорировал вызов, сославшись на неотложные дела, и тем самым переступил черту.
Неподчинение Комиссии стало формальным объявлением мятежа. В прошлом подобные конфликты разрешались быстро и кроваво — но Гамбино решил действовать тоньше. Вместо того чтобы сразу развязать полноценную войну, он запустил процесс политической изоляции мятежника. Комиссия официально отстранила Бонанно от должности и назначила нового исполняющего обязанности босса — Гаспара ДиГригори, человека, которого Бонанно считал лояльным капо. Для Джозефа это было предательством хуже пули: его собственная семья, по крайней мере значительная её часть, признала решение Комиссии. ДиГригори, казавшийся мягким и управляемым, на деле оказался ставленником Нью-Йоркского альянса, готовым раздробить власть Бонанно изнутри. Клан раскололся на две фракции — лоялистов, оставшихся верными Джо, и прагматиков, вставших под знамёна ДиГригори.
В сентябре 1964 года Бонанно попытался восстановить контроль через демонстрацию силы. Он прибыл в Нью-Йорк, чтобы лично выступить перед прежними капо и напомнить им, кто создал эту семью. Но город уже изменился. Встречи отменялись, телефонные звонки оставались без ответа, а вчерашние друзья прятали глаза. Ситуация обострилась до предела 21 октября, когда Бонанно направлялся на ужин к своему адвокату Уильяму Малоуни. Во время короткой прогулки после машины на Парк-авеню его неожиданно окружили двое мужчин. По версии самого Бонанно, его затащили в автомобиль и удерживали в плену несколько дней, допрашивая о его планах. По другой версии — которую поддерживали противники Джо — он инсценировал собственное похищение, чтобы избежать встречи с Комиссией и выиграть время. Истина так и осталась невыясненной, но последствия этого события были разрушительны для Бонанно.
Пока он отсутствовал — или прятался, — Комиссия действовала. Гаспар ДиГригори получил полную поддержку Нью-Йорка, а сын Бонанно, Билл, стал мишенью для давления. В ноябре того же года Билл предстал перед большим жюри по делу о торговле наркотиками, а заодно получил чёткий недвусмысленный сигнал: либо семья сворачивает с пути отца, либо федеральные агенты не оставят от неё камня на камне. Джозеф Бонанно, вышедший на свободу после своего таинственного исчезновения, обнаружил, что организация, которую он строил тридцать лет, уже не подчиняется ему. Он попытался созвать своих верных людей, но большинство из них уже были перекуплены, запуганы или убиты. Началась настоящая гражданская война внутри клана, известная позднее как «Банановая война», — ироничное название, скрывавшее за собой недели перестрелок на улицах Бруклина и Квинса.
Война велась не только пулями, но и документами. Федеральные агентства не могли упустить столь редкий шанс: междоусобица в мафии открывала беспрецедентные возможности для внедрения информаторов. ФБР активно вербовало солдат из обеих фракций, обещая смягчение приговоров и защиту. Каждое убийство, каждая перестрелка пополняли досье. В 1965 году ДиГригори, понимая, что военного решения конфликта не будет, предложил Бонанно встретиться для переговоров о мире. Встречу назначили в доме одного из капо в Бруклине. Однако Бонанно, наученный опытом, не пришёл. Вместо него прибыли вооружённые люди. Последовала короткая яростная стычка, в которой был ранен сам ДиГригори. Эта неудавшаяся «мирная» конференция стала поворотной точкой: даже те, кто сохранял нейтралитет, теперь винили Джо в вероломстве. Его репутация искусного дипломата рухнула окончательно.
Осознав, что военной победой не вернуть власть, Бонанно сменил тактику. Он удалился в Аризону и начал судебную войну против самой Комиссии. Через подставных лиц он пытался оспаривать решения Нью-Йоркских боссов в судах, утверждая, что его права как «акционера» подпольного бизнеса были нарушены. Это был отчаянный, почти театральный жест: мафиозный босс, не признающий над собой юрисдикции земного суда, вдруг взывал к букве американского закона. Ничего, кроме презрения, это у коллег по цеху вызвать не могло. В глазах Гамбино, Луккезе и остальных Джо окончательно превратился из опасного соперника в эксцентричного изгоя. Ему больше не предлагали переговоров, не присылали эмиссаров. Двери закрылись. В Нью-Йорке его имя начали стирать из разговоров, будто его никогда и не существовало.
К 1968 году дело завершилось окончательным поражением. Джозеф Бонанно официально отошёл от дел, удалившись в своё поместье в Таксоне. Семья, которую он построил, продолжила существовать — но уже как совершенно иная организация, управляемая новым поколением, воспитанным на других принципах. Клан, который когда-то называли «благороднейшим» за его приверженность старым сицилийским традициям, превратился в одну из самых беспощадных группировок, чьи лидеры не гнушались торговлей героином и открытой жестокостью. Потеря Бонанно контроля стала для неё и проклятием, и спасением одновременно: с одной стороны, семья навсегда утратила ту внутреннюю устойчивость, что была при нём, с другой — избавившись от амбициозного патриарха, она перестала быть мишенью для объединённых сил Комиссии.
Сам Джо Бонанно прожил долгую жизнь — он умер в 2002 году в возрасте девяноста семи лет, — но его наследие навсегда осталось отмечено этой драмой. В своих мемуарах «Человек чести», вышедших в 1983 году, он представил себя жертвой заговора и непонимания, обвинив бывших союзников в предательстве и мелкой зависти. Однако история не приняла эту версию целиком. Слишком многие свидетели, от Джо Валачи до Майкла Францезе, описывали его как человека, чьё высокомерие и неспособность принять новую реальность стали главной причиной его падения. Он так и не смог понять, что мир мафии меняется, что старые правила растворяются под напором федеральных расследований и внутреннего цинизма. Он пытался управлять кланом как патриарх старинного сицилийского рода, но клан уже стал корпорацией, требующей безличной эффективности.
Потеря контроля Бонанно над кланом оказалась одним из самых поучительных эпизодов в истории американской организованной преступности. Она показала, что власть в мафии никогда не была абсолютной, какой бы харизмой ни обладал её носитель. Она всегда зависела от тонкой паутины союзов, от умения вовремя отступить и от готовности жертвовать собственными амбициями ради коллективного выживания. Джозеф Бонанно нарушил все эти правила разом. Он решил, что Комиссия не сможет противостоять его воле, что его прошлые заслуги защитят его от последствий, что его семья останется с ним до конца. Каждое из этих допущений оказалось ошибочным. В результате он не просто потерял контроль — он потерял саму основу, на которой этот контроль держался. И хотя его фамилия до сих пор носит одна из пяти семей Нью-Йорка, это давно уже не та династия, которую он мечтал оставить после себя. Это памятник его ошибкам, сохранивший имя, но утративший душу.
