Время в окопе течёт иначе. Оно не идёт и не бежит — оно застывает вязкой смолой, смешанной с холодной глиной, сыростью и вездесущим запахом пороха. Минуты превращаются в часы, а часы — в бесконечность, наполненную лишь глухим эхом далёкой канонады и монотонным шёпотом дождя. Именно в таком состоянии, на границе сна и бодрствования, пребывал рядовой Алексей Матросов. Спина, прижатая к осыпающейся стенке траншеи, уже не чувствовала ни холода, ни липкой влаги, пропитавшей шинель насквозь. Пальцы, машинально оглаживающие ребристую поверхность гранаты РГ-42, заледенели, но это было скорее привычное неудобство, чем реальная боль. Боль притупилась, оставив место лишь абсолютной, звенящей пустоте.
Он смотрел на гранату. Запал вкручен до упора, предохранительная чека на месте. Лимонка, как её называли бывалые, словно впитала в себя весь сумрак этого бесконечного дня. В её тусклом металле не отражалось ничего — ни серого неба, ни перекошенного лица владельца. Это была вещь, идеально вписанная в окружающий пейзаж безысходности. Леша знал, что за бруствером, метрах в семидесяти, не больше, притаился враг. Дзот, который они безуспешно пытались подавить вторые сутки, молчал, но это молчание было хуже любого артиллерийского налёта. Оно давило на нервы, заставляя фантазию рисовать самые чудовищные картины того, что ждёт их в следующей атаке. Командир взвода, младший лейтенант с нелепой фамилией Огурцов, час назад уполз на КП батальона, оставив Матросова за старшего в отделении. Отделение — громко сказано. Четыре человека, вжатых в землю, словно кроты.
Самому старшему из них, сержанту Ковальчуку, было двадцать пять, и он казался Лешке стариком. Сейчас Ковальчук спал, свернувшись калачиком на еловых ветках, и во сне напоминал ребёнка, несмотря на седую прядь у виска. Рядом, привалившись к его плечу, ворочался рядовой Димка Сорокин, связист, чья рация молчала уже третий час. Батареи сели, а запасных не было. И, наконец, самый юный — Коля Ерёменко, мальчишка из-под Харькова, призванный всего три недели назад. Он сидел на корточках, обхватив колени худыми руками, и беззвучно шевелил губами — то ли молился, то ли разговаривал с матерью.
Матросов перевёл взгляд на свои руки. Граната в них была не просто оружием. Она была якорем, удерживающим сознание от падения в бездну паники. Леша не был трусом. По крайней мере, он так думал. За время боёв он видел достаточно, чтобы привыкнуть к смерти, но не настолько, чтобы перестать её бояться. Это был не животный ужас перед разрывом снаряда, а леденящее душу осознание хрупкости собственного тела. Каждый раз, поднимаясь под пули, он преодолевал не противника, а самого себя. И сейчас, вертя в руках «лимонку», он думал о том, насколько абсурдно всё устроено: от одной маленькой железки зависит, будешь ли ты существовать через мгновение или нет.
Мысли, тяжелые и липкие, возвращались к событиям вчерашнего дня. Тогда их рота, поддержанная тремя танками, попыталась с ходу прорвать оборону на этом участке. Никто не ожидал, что у фрицев здесь окажется так грамотно оборудованный укрепрайон. Дзоты были врыты в землю по всем правилам фортификации, сектора обстрела перекрывали друг друга, а подходы были плотно заминированы. Танки, шедшие впереди, подорвались на фугасах почти сразу. Один загорелся, экипаж сгорел заживо, крики до сих пор стояли в ушах. Второй разворотило прямым попаданием так, что башню отбросило на двадцать метров. Пехота залегла. Глина, смешанная с кровью, чавкала под сапогами тех, кто пытался ползти. Амбразура центрального дзота плевалась огнём без остановки, не давая поднять головы. Матросов помнил, как захлебнулся пулемёт сержанта Пилипенко, как разрывная пуля попала тому в лицо, и как он сам, оглохший, лежал в воронке, моля Бога, чтобы всё это закончилось.
Тогда у него и мысли не было о подвиге. Было лишь желание вжаться в землю так глубоко, чтобы стать её частью. Командир сорвал голос, пытаясь поднять людей в атаку, но свинец прижимал их к земле надёжнее всяких приказов. Они отступили только к ночи, унося раненых. Вернее, тех, кого смогли вытащить. Остальные так и остались лежать на нейтральной полосе, этом страшном огороде, где всходы даёт только смерть. Сегодня с утра была ещё одна попытка, артподготовка, слабенькая, жидкая, из-за отсутствия снарядов, и снова неудача. Теперь сидели и ждали неизвестно чего.
Дождь усилился. Крупные капли забарабанили по каске, скатываясь за воротник ледяными струйками. Матросов поднял голову и посмотрел на небо. Оно было беспросветно серым, словно выцветшая портянка. Где-то там, за облаками, спряталось солнце, но сюда, в эту промозглую бесконечность, его лучи не пробивались.
— Леша, дай закурить, — прохрипел проснувшийся Ковальчук, приподнимаясь на локте.
Матросов молча достал из кармана гимнастёрки помятый портсигар, копию американского “Zippo”, и пачку папирос “Казбек”. Последние. Он протянул их сержанту. Ковальчук, прячась от ветра, прикурил, затянулся и закашлялся — дым обжёг лёгкие, отвыкшие от никотина за сутки воздержания.
— Слышь, Матросов, как думаешь, Огурцов добьётся подкрепления? — спросил сержант, глядя на тлеющий кончик папиросы, который в сыром сумраке казался единственным источником тепла. — Или мы тут поляжем, как суслики в норе?
— Не знаю, Петрович, — Леша сунул гранату за пазуху, туда, где грел своё место комсомольский билет. — Может, и добьётся. Только боюсь, поздно будет. Немец тоже не дурак, он наших разведчиков в нейтралке, поди, давно засёк. Если до темноты не ударим, ночью они сами к нам в гости пожалуют.
Слова упали в тишину, словно камни в болото. Они не хотели об этом думать, но все понимали: это правда. В окопах промедление смерти подобно в буквальном смысле. Ерёменко, услышав разговор, вздрогнул. Он пододвинулся ближе, глаза его лихорадочно блестели.
— Братцы, а правду говорят, что когда кидаешь гранату, надо кричать? — спросил он сдавленным шёпотом, обращаясь непонятно к кому.
Ковальчук усмехнулся горько, сплюнул под ноги.
— Правда, сынок. Кричать обязательно. Только к тому моменту, как ты её кинешь, ты обычно уже с перебитыми ногами лежишь. Так что лучше ори, когда бежишь, дыхалку береги. А гранату кидай молча, от души.
Ерёменко побледнел. Он смотрел на ветеранов с почти религиозным трепетом, ловя каждое слово. Матросову стало жаль парня. Он был чистым листом, на котором война пачкала свои кровавые письмена. Леша помнил себя таким же — всего полгода назад, когда прибыл на фронт из Краснохолмского пехотного училища. Тоже думал, что бой — это красиво, как в кино, где бравые солдаты с песней идут на врага. Реальность оказалась грубее. Она состояла из грязи, вшей, кровавого поноса и нечеловеческой усталости. И подвиг здесь был не взмахом знамени, а ежесекундным преодолением этой реальности.
Внезапно тишину разорвал до боли знакомый нарастающий свист. Рефлексы сработали быстрее разума. Матросов схватил Колю за шиворот и швырнул на дно окопа, накрыв собой. Ковальчук упал на Сорокина. Громыхнуло оглушительно, земля вздрогнула. Взрыв прогремел метрах в пятнадцати за их позицией, за бруствером, взметнув в воздух фонтаны грязи и ошмётки досок от старого блиндажа. Затем второй, третий, четвёртый. Враг начал миномётный обстрел. Земля ходила ходуном, закладывая уши, забивая рот и нос песком. Огненные сполохи на секунды вырывали из темноты искажённые ужасом лица, рассыпанные гильзы, сорванную плащ-палатку, трепыхающуюся от ударной волны, словно живое существо.
Это был ад. Классический, без прикрас. Матросов лежал, не смея поднять головы, и отсчитывал секунды между разрывами. Это помогало не сойти с ума. Раз, два, три… разрыв. Раз, два… разрыв. Вой и грохот смешались в непрерывную какофонию, в которой тонули крики. Миномётный налёт продолжался минут семь, показавшихся вечностью. Когда обстрел так же внезапно стих, наступившая тишина показалась абсолютной. Из ушей текла тонкая струйка крови — лопнула барабанная перепонка слева, но Матросов этого даже не заметил, адреналин глушил любую боль.
— Живы?! — заорал он, не слыша собственного голоса.
Ковальчук поднялся, отряхиваясь, словно пёс после купания. Лицо сержанта было серым от пыли.
— Кажись, все, — ответил он, оглядываясь. Сорокин тряс головой, пытаясь прийти в себя, Коля Ерёменко судорожно крестился.
И в этот момент тишину разорвал тот самый звук, которого они боялись больше бомбёжки. Частый, захлёбывающийся лай немецкого единого пулемёта МГ-42. Он доносился слева, из-за небольшой рощицы, где, судя по всему, ожили доселе спавшие огневые точки. А затем, в проходе траншеи, показалась голова запыхавшегося младшего лейтенанта Огурцова. Вид у него был безумный. Фуражка потеряна, планшет болтается на плече, гимнастёрка разорвана.
— Матросов! Ковальчук! Подъём! — заорал он громко, но будто сквозь вату, доносившуюся до Лешиных контуженных ушей. — Немцы пошли в контратаку на правом фланге! Перерезали связь с тылами! У нас считаные минуты, они обходят нас с тыла! Если мы не заткнём центральный дзот, батальон окажется в котле!
Огурцов говорил быстро, сбивчиво, размазывая грязь по лицу. Смысл его страшных слов доходил до сознания Матросова постепенно. Обходят. Котёл. Конец. Тоска сжала сердце ледяной рукой. Значит, не будет ни подкрепления, ни передышки. Перед ними стоял выбор: либо погибнуть здесь, как загнанным зверям, либо попытаться сделать невозможное.
— Ты, — Огурцов ткнул пальцем в грудь Матросова, — бери своих орлов. Скрытно, по оврагу, выдвигайтесь к чёртовой мельнице. Там проход между двумя высотами. Их дзот контролирует всю лощину, но у самой амбразуры — мёртвая зона. Если сумеете подползти на бросок гранаты, у нас ещё будет шанс. Я со своими прикрою вас слева, попытаемся отвлечь огонь на себя.
Приказ прозвучал буднично, но за ним стояла простая арифметика войны. Их посылали на верную смерть, чтобы выиграть час для остальных. В душе Матросова что-то оборвалось. Не протест, а скорее невыносимая усталость от постоянного чувства обречённости. Но спорить не было ни сил, ни времени. Он механически поправил автомат, проверил подсумок.
— Есть, товарищ младший лейтенант, — ответил он, чувствуя, как язык прилипает к пересохшему нёбу.
— Коля! — окликнул он Ерёменко. Тот подскочил, как ужаленный. — Приготовься. Гранаты проверил? Запалы всухую?
Матросов лично осмотрел амуницию каждого. У самого было две “лимонки”. Ту, что он крутил в руках, и запасную, в брезентовой сумке. Тяжесть их казалась теперь не просто весом металла, а весом единственной возможности. Он переложил гранату, ту самую, согретую телом, из-за пазухи в карман шинели, чтобы легче было выхватить.
Вчетвером они покинули относительно безопасное убежище. Передвижение по оврагу было испытанием не для слабонервных. Склон осыпался под ногами, скользкая глина норовила утащить вниз, где на дне стояла рыжая ледяная жижа. Ветки ивняка хлестали по лицу. Они шли, пригибаясь, почти на ощупь. Где-то наверху, над кромкой оврага, раздавались автоматные очереди — это Огурцов начал свой отвлекающий манёвр. План сработал. Матросов услышал, как сменился тон немецкого пулемёта, как он перенёс огонь правее, на шум стрельбы.
— Быстрее, быстрее, — подгонял он скорее себя, задыхаясь от бега. Левый фланг горел, в прямом смысле слова. Было видно зарево над деревьями и слышен треск горящих грузовиков.
Через двадцать минут изнурительного перехода они достигли намеченной точки — старой, полуразрушенной мельницы у подножия лысого холма. Отсюда до дзота было рукой подать — метров сорок. Но каких метров! Ровное, как стол, поле, перепаханное снарядами, без единого кустика. Посередине, в небольшой ложбинке, чернело тело пулемётчика — их расчёт, пытавшийся наступать утром. Дзот возвышался над полем мрачным курганом, его амбразура, затянутая маскировочной сеткой, смотрела прямо на них, словно зрачок хищного зверя. И эта звериная пасть ожила, как только Матросов высунулся из-за угла. Длинная очередь вспорола воздух, срезав ветку над его головой.
— Ложись! — крикнул он.
Они упали в жидкую грязь. Пули с чмокающим звуком впивались в стены мельницы, выбивая кирпичную крошку. Дзот заметил их. Фактор внезапности был утерян.
— Димка, прикрой! — приказал Леша. Сорокин, трясущимися руками вскинув СВТ, дал несколько выстрелов по амбразуре. Пули только звонко цокали о бетон, не причиняя вреда. В ответ дзот разразился яростным ливнем свинца. Сорокин вскрикнул, винтовка выпала из его рук, плечо мгновенно окрасилось кровью. Ковальчук быстро оттащил раненого за укрытие.
Матросов прижался спиной к холодным кирпичам, сердце колотилось где-то у горла. Мёртвая зона. Огурцов говорил о ней. Но чтобы до неё добраться, нужно было преодолеть сектор кинжального огня. У них не было ни дымовых шашек, ни пушек. Только гранаты, но бросить “лимонку” с сорока метров, да ещё и против ветра, по узкой амбразуре, было равносильно чуду. На такое способен один из тысячи, да и тот лишь по случайности.
И тут в голове Матросова начал созревать холодный, пугающе ясный расчёт. Он вспомнил всё, чему учили в полковой школе. Радиус разлёта осколков РГ-42 — около двадцати метров. Значит, от места броска до цели должно быть не больше пятнадцати. Иначе осколки зацепили бы и самого бросающего. Но пятнадцать метров — это открытое пространство. Если бы у них было время, они бы ползли, окапываясь сапёрными лопатками. Но времени не было. Счёт шёл на секунды.
— Лёха, чего делать будем? — Ковальчук, тяжело дыша, смотрел на него. В его глазах не было паники, лишь мрачная решимость бывалого солдата. Рядом всхлипывал перепуганный Коля, пытаясь перетянуть плечо Сорокину индивидуальным пакетом, который рвался в его неловких пальцах.
Матросов не ответил. Его взгляд был прикован к небольшой воронке метрах в десяти от амбразуры. Если доползти до неё… но ползти пришлось бы под огнём. Пулемётчик там — не новичок, он кладёт очереди веером, прочёсывая каждый сантиметр. По-пластунски не пройти, слишком ровное место, хороший рельеф для стрельбы. А если… если сделать залп из-за укрытия? Отвлечь огонь на секунду и рвануться? Одна секунда промедления — и всё.
— Слушай мою команду, — голос Алексея звучал глухо, но необычайно твёрдо. — Делаем так. Петрович, ты остаёшься здесь с Димкой. Прижимаешь фрица огнём, как только я побегу. Коля — со мной. Кидаешь свои гранаты по моему сигналу, целясь в амбразуру. Если я упаду, не останавливаться. Продолжать бросок.
Матросов посмотрел на Ерёменко. Тот дрожал, но в его глазах засветилась искра отчаянной храбрости. Это была храбрость смертников, людей, у которых за спиной ничего больше нет.
Алексей сжал шершавый, холодный корпус гранаты в правой руке. В левой он держал ППШ. Глубоко вздохнув, он рывком поднялся и перекрестился, чего с ним не случалось с самого детского дома. А затем побежал.
Он не кричал “ура”. Воздух разрывал только топот сапог по грязи и свист пуль. Немецкий пулемётчик быстро понял манёвр. Огонь тут же перенёсся на новую цель. Земля вокруг Матросова взорвалась серией грязевых фонтанов. Резкая боль обожгла ногу, но по инерции он пробежал ещё несколько шагов, прежде чем споткнуться и упасть плашмя в первую попавшуюся рытвину. Нога горела, штанина быстро набухала кровью. Но он был жив.
Чуть позади Коля, петляя как заяц, кинул одну за другой две гранаты, но они, не долетев до дзота, взорвались с недолётом, лишь на миг скрыв цель дымом. Этого мгновения хватило. Превозмогая боль, Матросов рванулся к спасительной воронке у самой амбразуры. Он не полз, он катился, помогая себе локтями, пока не свалился в яму, наполненную ледяной водой и трупным запахом.
Он был у цели. Воронка находилась прямо под носом у врага, в той самой мёртвой зоне, где пулемёт не мог его достать. Отсюда до чёрного зева амбразуры было рукой подать, метра три-четыре. Матросов слышал над головой грохот и кашляющий ритм МГ. Он видел гильзы, раскалённым дождём сыпавшиеся из окна дзота. Задрав голову, он понял, что допрыгнуть до бойницы снизу, с покатого бруствера, физически невозможно — слишком высоко, скользко и не за что ухватиться.
Это был тупик. Он лежал в яме, словно в могиле, имея при себе оружие, но не имея возможности его применить. Мысль о возвращении даже не рассматривалась. Вылезти обратно из воронки означало стопроцентно получить пулю в спину. Его единственным щитом была сама земля.
И тогда наступил момент, тот самый момент, который одни называют аффектом, другие — предельной концентрацией духа. Всё лишнее ушло. Исчезли боль в ноге, шум боя, страх за Кольку. Остались только две координаты: Матросов и граната в окопе.
Нет, не в окопе. В дзоте. В тёмном проёме, дышащем смертью.
