Художественная книга Гороскоп: Овен. Телец. Близнецы. Рак. Лев. Дева. Весы. Скорпион. Стрелец. Козерог. Водолей. Рыбы — читайте все знаки сейчас.
Над городом висел поздний октябрь, острый от первых заморозков. В переулке у старой типографии пахло мокрой бумагой, озоном от прошедшего дождя и чем-то сладковатым — то ли прелыми листьями, то ли дешёвым трубочным табаком, который курил на ступенях корректор Аркадий Львович. Типография доживала последний сезон: заказов почти не было, большая часть печатных машин стояла укрытая серым брезентом, будто мебель в доме, откуда уехали хозяева. Аркадий Львович выбил трубку о чугунные перила и, шаркая, ушёл внутрь. В этот момент из-под двери склада выкатился небольшой конверт. Никто не заметил его появления — ни прохожие, спешившие к трамваю, ни дворник, скрёбший метлой по асфальту, словно пытаясь стереть сам вечер.
Конверт был из плотной бумаги, жёлтой, как старый пергамент, без марки и без обратного адреса. Внутри лежал лист, исписанный от руки, и тонкая стопка листов с заголовком «Гороскоп на переходный год». На конверте значилось только одно слово: «Издателю».
Утром конверт нашла Вера, редактор, пришедшая раньше всех, чтобы успеть выпить растворимый кофе до начала планёрки. Она подумала, что это очередной графоманский опус — в типографию часто приносили рукописи, в основном люди зрелые, с горящими глазами и папками, перетянутыми резинками. Но конверт был подписан типографской тушью, ровным наклонным почерком, каким писали в позапрошлом веке. Вера из любопытства вскрыла его канцелярским ножом.
На первом листе было написано:
«Тому, кто решится издать эту книгу. Овен получит её первым, но не удержит. Телец отнесётся бережно, но переплетёт неверно. Близнецы перепишут. Рак спрячет под половицу. Лев прочитает вслух. Дева исправит. Весы будут сомневаться. Скорпион увидит суть. Стрелец забудет. Козерог переиздаст. Водолей поймёт, зачем она написана. Рыбы потеряют рукопись, чтобы её нашли».
Дальше шли главы, озаглавленные знаками зодиака. Вера прочла первую страницу, затем вторую, машинально отхлебнула остывший кофе. Она не заметила, как прошло два часа. Планёрка началась без неё. К моменту, когда в кабинет заглянул Аркадий Львович, Вера сидела, вцепившись в рукопись, с остановившимся взглядом, и повторяла про себя одну фразу из главы, посвящённой Овну: «Огонь не спрашивает, куда ему идти, он просто сжигает то, что оказывается рядом, и называет это судьбой».
Аркадий Львович кашлянул. Вера вздрогнула, прижала листы к груди.
— Аркадий Львович, — сказала она севшим голосом, — вы не поверите. Это… это же нельзя не издать.
Он подошёл, взял один из листов, поднёс к глазам. Потом снял очки, протёр их платком и снова прочитал.
— Похоже на мистификацию, — произнёс он наконец. — Но чертовски талантливую. Забавно: типография на ладан дышит, а тут целая художественная книга гороскоп. Судьба, не иначе.
— При чём тут судьба? — спросила Вера, хотя чувствовала: он прав.
— Потому что если сейчас не возьмёмся за эту рукопись, ею займётся кто-то другой, а такие вещи приходят в дом не ради денег. Впрочем, как хочешь. Предложу директору.
Директором был человек, родившийся в конце марта, — огненный, нетерпеливый, из тех, кто сперва поджигает мост, а потом спрашивает, был ли он вообще нужен. Узнав о находке, он загорелся мгновенно и выделил на издание сумму, которой едва хватило бы на бумагу. Но Вера понимала: спорить с ним бесполезно, а ждать другого момента — бессмысленно. Овен, прочитавший первые строки, уже начал фонтанировать идеями: громкая обложка, кислотно-красная кайма, слоган на всю полосу. Вера засомневалась, но смолчала. Овен не удержит рукопись — так было написано в предисловии. Значит, вскоре она покинет его руки: потеряется, перейдёт к другому, возможно, вернётся уже изменённой. Так и вышло.
Вечером, когда Вера задержалась в типографии, костяшкой о костяшку в тишине стрекотал старенький компьютер. Набирая текст, она вдруг осознала: глава про Овна требовала от читателя той самой огненной порывчатости, а потому, набранная сухо, теряла силу. Овен — это не человек, сидящий у окна; это трещина в стене, через которую врывается ветер. Овен способен начать войну из-за недосказанного слова и не сможет объяснить, зачем она ему. В рукописи был эпизод, где герой по имени Арес (условность, обозначающая первый знак) вбегает в зал суда с чужим паспортом, чтобы защитить незнакомку. Он врёт с такой страстью, что судья на миг верит: этот человек — посланник. Но когда незнакомка выходит на свободу и хочет обнять его, Арес уже исчезает, потому что благодарность для него невыносимее поражения. Ему нужен новый гнев. Огонь гаснет от нежности.
Вера читала и чувствовала, как под ложечкой у неё начинает стучать. В этом тексте была необъяснимая математика: читатель, родившийся под тем или иным знаком, невольно находил в своей главе скрытые намёки на собственные поступки. Вера была Тельцом, и её глава начиналась со слов: «Камень не торопится, потому что знает: время — это всего лишь течение реки, которую он переживёт». Она улыбнулась, но затем, читая дальше, почувствовала, как щёки заливает краска. В тексте описывался человек, который годами собирает в доме вещи, помнящие тепло рук, и не может расстаться с книгами, посудой, письмами, сломанными часами. Всё это называется не жадностью, а памятью, обретшей форму. Телец переплетает время в ощупь: он обтягивает его кожей и ставит на полку. В одной из сцен Телец-переплётчик чинит старинное издание и, не умея выразить любовь словами, вшивает в корешок записку со своим именем — будто бы это инвентарный номер.
— Надо же, — проговорила Вера, — он будто подсмотрел за мной.
Именно Телец впоследствии сделал ошибку переплёта: она сама отдала рукопись переплётчику, попросила оформить нежно, с тесьмой, а тот, человек земной, степенный, перепутал порядок глав и вплёл две главы о Водолее, вырезав половину Рыб. Вера не сразу заметила. Она бережно несла макет домой, прятала от дождя под пальто, как ребёнка, и перелистывала страницы с благоговением. Она могла подолгу сидеть, водя пальцем по строчкам: «Вещь, к которой прикасался Телец, перестаёт быть просто вещью. В ней поселяется покой». В типографии смеялись, что Вера закормила всех пирогами из соседней пекарни, потому что искала повод собрать людей. Тельцу нужен круг — пусть даже производственный, пусть даже обречённый на распад.
Переплёт испортил не столько книгу, сколько ауру её предполагаемого издания. К тому моменту рукопись попала в руки близнецов — так в типографии прозвали юного практиканта и его сестру, которые работали то курьерами, то дизайнерами, то вдруг начинали вести бухгалтерию, хотя никто их об этом не просил. Близнецы читали главу про свой знак вслух друг другу, смеялись, перебивали, вставляли собственные шутки. В главе было написано, что Близнецы рождаются с двумя парами век: одни обращены внутрь, другие — наружу, и поэтому видят сны о том, чего не видели, и помнят то, чего не переживали. Им нравилось это, они чувствовали себя персонажами, оказавшимися внутри художественной книги гороскопа.
Однажды ночью, подрабатывая в типографии на сверхурочной вёрстке, они переписали концовку собственной главы. Просто не удержались, тем более что автор позволял: в рукописи имелось примечание, что каждая глава склонна к изменению, как живой текст. Близнецы добавили диалог, который сами же придумали, и подправили описание одной сцены, чтобы оно звучало смешнее. Они верили, что улучшают, и отчасти были правы: глава заиграла, сделалась легче, остроумнее, но потеряла изначальную глубину — ту, что осталась в первой редакции. Так рукопись стала итогом двойного прочтения: первоисточник и его двойник.
Аркадий Львович, который был Раком по гороскопу, узнав о ночной работе Близнецов, пришёл в ярость неожиданную для его мягкого нрава. Он вообще редко повышал голос, предпочитая удаляться в каморку с кипятильником и заваривать чай с мятой, чтобы обида перегорела, как лампочка в старом плафоне. Но рукопись воспринял как вещь интимную, почти домашнюю. Это он, будучи Раком, однажды взял экземпляр домой и, не зная, как уберечь от чужого вмешательства, спрятал его под половицей на даче. Он поступил так инстинктивно, следуя рецепту из главы, посвящённой Раку: «Дом, где таится рак, всегда глубже, чем кажется. В нём есть вода, а значит, есть прошлое». Аркадий Львович не был суеверен в бытовом смысле, но в те дни с ним что-то произошло. Ему снились детские сны: мать стирает бельё в цинковом тазу, пахнет нагретым металлом и лавандой, где-то вдалеке поезд. Просыпался он с ощущением, что рукопись звала его из-под половицы. Вернувшись на дачу, он вытащил её, просушил на батарее (пошёл дождь, и половица отсырела) и всю ночь читал главу о Раке. В ней были слова о том, что рак пятится назад не из страха, а чтобы проверить, на месте ли дом. Панцирь нужен ему не как защита, а как комната, где живут все, кого он не сумел уберечь.
Утром Аркадий Львович привёз рукопись обратно, сел к столу и написал письмо директору с просьбой уволить его по собственному желанию. Уволиться ему не дали, и он остался, но с тех пор перестал быть прежним: в нём надломилось что-то, связанное с верой в порядок. Ведь рукопись нарушала порядок. Главы, посвящённые знакам, не шли подряд: после Девы вдруг возникал Водолей, после Скорпиона — Телец. Близнецы вновь перепутали всё при ночной вёрстке, а Вера не решилась менять, поскольку в предисловии стояло: «Порядок знаков — не таблица, а дыхание. Книгу можно открыть с конца, и то, что выпадет первым, станет вашим знаком на сегодня». Аркадий Львович видел в этом опасную магию. Но и не признаться себе не мог, что именно Раку нужна магия, как рыбе — вода, иначе всё, что он делает, превращается в быт.
Между тем рукопись неумолимо двигалась дальше. Её просили показать, издатели, узнавшие о странной находке, звонили по телефону, присылали людей. Однажды явился человек, назвавшийся литературным агентом. Он был невысок, с круглым лицом и губами, будто созданными для улыбки победителя. Войдя, он оглядел обшарпанные стены типографии, вдохнул запах краски и сказал с порога:
— Лев не задаёт вопросов, он назначает аудиенцию.
Его звали Григорий Эрастович, и он был воплощённым Львом: добрым, пока его признают, громким, пока на него смотрят. Взяв рукопись, он не стал читать про себя, а принялся декламировать вслух, расхаживая по коридору. Сотрудники типографии поневоле собрались. Голос у него был поставлен, как у театрального актёра; глава о Льве в его исполнении звучала торжественно, почти как ода. В тексте говорилось, что Льву не нужен трон, ему нужен свет. Что он кормится вниманием, а потому все его победы обязаны свидетелям. И что самый большой страх Льва — остаться в пустом зале, где аплодисменты звучат только в его воображении.
Григорий Эрастович остановился в том месте, где его персонаж дарил своему городу орган, но не чтобы сделать людям приятно, а чтобы каждое воскресенье весь город слышал имя дарителя. Затем он произнёс фразу, после которой в коридоре повисла тишина: «Лев даёт не потому, что любит, а потому что боится, что его забудут, не успев полюбить». Сам агент замолчал и как-то сник. Казалось, он впервые прочёл о себе правду, которую не подбирал себе сам. Через неделю он предложил устроить презентацию в центральном магазине, но в последний момент отказался: побоялся, что книга окажется не о нём. Хотя была о нём. Просто Льву невыносимо видеть себя в зеркале чужой прозы, если проза слишком точна.
Следующей, кто приложил руку к рукописи, была корректор Ниночка, родившаяся под знаком Девы. Она не верила ни в астрологию, ни в мистику, ни в то, что бумага может быть не просто бумагой. Но, читая главу о Деве, она трижды ловила себя на том, что разговаривает с текстом вслух: то соглашаясь, то ворча, то откладывая карандаш, чтобы записать на полях: «Здесь неверное словоупотребление», «Здесь повторы, переписать», «Так не говорят». Глава была про человека, который не может выносить несовершенство, но именно потому, что собственное несовершенство ранит его больше всего. Дева обречена на бесконечную уборку: она наводит порядок не в доме, а в душе, и вечно находит там пыль. Ниночка правила рукопись самоотверженно, по ночам, с лупой и старинным словарём. Она докопалась до орфографии, выверила все запятые, унифицировала написания. Но с каждым исправлением текст как будто отдалялся от первоначального дыхания: терялись необязательные, но живые шероховатости. Дева исправляла не ошибки — она исправляла саму жизнь, подводя её под идеал, который та не обязана была достигать.
После неё рукопись попала к ответственному за переговоры с типографиями, человеку-Весам. Он был дипломатичен, мягок, но бесконечно сомневался. Сутками звонил и писал: «С одной стороны…», «Если посмотреть иначе…» Книга зависла между двумя решениями: печать офсетом или цифрой, твёрдый переплёт или мягкий, ограниченный тираж или пробный. Весы страдали, потому что глава о них была написана с ужасающей точностью: «Весы настолько привыкли к равновесию, что боятся выбрать, ибо выбор — это убийство альтернативы». Когда же он наконец сделал выбор (твёрдый переплёт, матовый лак, небольшой тираж), в типографии уже кончились деньги, пришлось занимать. Решение оказалось правильным, но запоздалым, и это было свойственно знаку: красивое решение, принятое после того, как оно перестало быть нужным.
Потом рукопись на несколько дней пропала. Все были уверены, что её украл конкурент. На самом деле её унёс новый верстальщик, человек с тяжёлым взглядом, родившийся в конце октября. Никто не знал о нём почти ничего: он появлялся к вечеру, молчал, жёг колючие взгляды и сыпал угрозы в адрес шрифтов. Он унёс её не для воровства, а чтобы понять. Скорпион не читает, он препарирует. Он ненавидел главу о себе с первой строки, потому что в ней шла речь о человеке, который из любви может ранить, из нежности — убить. В тексте описывалось, как герой-Скорпион, застав возлюбленную за чтением чужого письма, не сказал ни слова упрёка, а ночью сжёг весь её архив: письма, дневники, фотографии. Сжёг не из ненависти, а из желания остаться единственным её воспоминанием. Верстальщик читал это, и в груди у него ворочалась холодная ярость, потому что он узнавал себя: ту же ревность к прошлому, ту же потребность владеть безраздельно. Но он же увидел в тексте приписку, которую другие проглядели. Под последней строкой главы о Скорпионе полустёртым почерком было выведено: «Смерть — это не конец. Это самая долгая форма близости». Он вернул рукопись через три дня, положил на стол Вере и сказал впервые за долгое время:
— Суть этой книги не в знаках. Суть в том, что она знает о нас больше, чем мы сами. Читать её — всё равно что пить воду из собственного колодца, в которой растворена отрава.
После этого он уволился. Никто не знал, куда исчез. Вера видела его однажды на перроне, с небольшим чемоданом, он смотрел на табло и улыбался, как умеют улыбаться только Скорпионы — одними краешками губ, будто прощаясь с тем, чего никто не видел.
Близилась осень другого года. Издание затянулось: кто-то потерял плёнки, кто-то перепутал обложку, типография погрязла в долгах. На помощь неожиданно пришёл преподаватель университета, филолог по имени Марк Ефимович, — Стрелец. Он узнал о рукописи от знакомых и вызвался финансировать допечатку, но с условием: он напишет предисловие. Предисловие вышло блестящим, восторженным, со ссылками на античных авторов, с размышлениями о судьбе, о фатуме, о том, что гороскоп — это не предсказание, а литература, жанр, уходящий корнями в древние календарные мифы. Но, закончив, он забыл принести текст. Потом забыл договор. Потом уехал в экспедицию. Стрелец и был этим: вспышкой пороха, зажигающей всё вокруг, и быстро гаснущей искрой. Рукопись он, возможно, помнил, но не как текст — как идею, которую сам когда-то хотел бы написать. Стрелец уносил с собой смыслы, а детали оставлял другим.
Наступила зима. Директор-Овен метался. Вера брала оставшиеся деньги из собственных накоплений. Аркадий Львович по вечерам заваривал чай и сидел над рукописью, как над умирающей птицей. Он помнил, как прятал её под половицей, и что она отсырела, и что оттого несколько букв в конце расплылись, образовав нечто похожее на след улитки. Ему было жаль эту вещь. И, как всякий Рак, он находил в этой жалости странное утешение: без жалости нет близости.
Помощь пришла оттуда, откуда не ждали: из банка, где работал давний знакомый Веры, бухгалтер. Он был Козерогом. Услышав в общих чертах о рукописи и о сложностях с деньгами, он попросил дать ему почитать пару глав. Вернул через две недели, с подробной сметой, расчётами, планом погашения долгов и готовностью выступить инвестором. Он не восторгался языком, не закатывал глаза, не падал в обморок от метафорических глубин. Он просто сказал, что книга должна выйти, потому что доведённое до конца дело всегда ценнее вдохновения. Это была его вера, земная, непреклонная, не подвластная сомнениям. Козерог переиздаст — было обещано в предисловии. И он, сам того не зная, уже переиздавал её в своей внутренней бухгалтерии: как проект, как обязательство, как взятую на себя ношу.
Именно Козерог нашёл печатню. Именно Козерог подписал договор, который до него откладывали месяцами. Козерогу было всё равно, что обложка, по мнению Весов, недостаточно изящна, а по мнению Льва, недостаточно ярка. Он выбрал строгую обложку тёмно-синего цвета с серебряным кругом, разделённым на двенадцать долей. Козерог не читал свою главу внимательно; если бы читал, он узнал бы себя в описании человека, который десятилетиями карабкается в гору, и вершина ему не нужна — ему важен сам подъём, ритм шагов, холод ветра и тяжесть рюкзака. Но даже не прочитав, он сделал главное: вернул книге шанс.
И вот настал день, когда стопка первых экземпляров легла на стол Веры. Тяжёлые, пахнущие типографской краской, с той самой строгой обложкой — тёмно‑синей, с серебряным кругом, разделённым на двенадцать долей. Вера провела пальцем по корешку, будто проверяя, что это не сон. В тот вечер она развезла книги по знакомым, оставила несколько в маленьком книжном у вокзала, отправила почтой тем, кто просил ещё год назад.
А ночью ей приснился верстальщик. Он стоял на том же перроне, только теперь не смотрел на табло — он держал в руках её книгу. И улыбался той самой скупой улыбкой, одними краешками губ. Вера проснулась с лёгкой грустью, но без тяжести: будто что‑то наконец встало на место.
Книга вышла. Не с громом фанфар, не с толпами у прилавков, а тихо, почти незаметно — как выходят вещи, которым не нужна шумиха, чтобы быть настоящими. Её брали в руки, листали, читали по вечерам, оставляли на скамейках и передавали друг другу. Иногда в отзывах писали про «странную астрологическую метафору», иногда — про то, как точно схвачена ревность, одиночество, желание владеть и одновременно отпускать.
Однажды Вера получила письмо без обратного адреса. Внутри — одна фраза, выведенная твёрдым почерком, знакомым по тем дням, когда верстальщик оставлял на полях рукописи короткие, колючие пометки: «Ты всё поняла. Даже то, что я не смог сказать». И больше ничего. Ни подписи, ни даты. Только в уголке конверта — маленький отпечаток, будто от капли воска.
Вера долго держала письмо в руках, потом положила его между страниц своего экземпляра — туда, где на расплывшихся буквах оставался след, похожий на след улитки. Аркадий Львович, заглянув к ней как‑то вечером, заметил:
— Знаешь, иногда книга — это не про то, чтобы её прочитали все. А про то, чтобы её нашёл тот, кому она была нужна.
Вера кивнула. Она знала: рукопись искала не славы. Она искала тех, кто узнает в её строках себя — и перестанет чувствовать себя одиноким.
И где‑то в городе, в разных квартирах и комнатах, люди открывали тёмно‑синюю книгу с серебряным кругом и находили в ней что‑то своё: обиду, надежду, воспоминание, слово, которое давно хотели услышать. И это было больше, чем успех. Это было попадание в самое сердце.
