В камере было холодно, но Бен этого почти не замечал. Он сидел на стальной койке, привинченной к полу, и разглядывал свои руки — те самые руки, которые когда-то крушили танки, ломали кости супергероям и держали щит, ставший символом целой эпохи. Теперь они были скованы массивными наручниками из обеднённого урана, а в воздухе висел едва уловимый запах газа, которым его накачали до беспамятства в последний раз, когда он попытался вырваться. Он не знал точно, где находится: то ли подземный бункер «Vought», то ли секретная тюрьма ЦРУ, то ли личный подвал Мясника. Но это не имело значения. Важно было только то, что он снова в клетке. Опять.
Он уже привык к клеткам. Первая была в доме отца — не физическая, но от того не менее прочная: стены из презрения, потолок из равнодушия, пол из ежедневных унижений. «Ты никто, Бен. Ты слабак. Ты никогда не станешь мужчиной». Отец говорил это с таким спокойствием, словно констатировал погоду. Маленький Бен пытался заслужить его любовь кулаками — бил мальчишек в школе, побеждал на соревнованиях по борьбе, записался в армию, едва ему исполнилось восемнадцать. Но когда он вернулся с войны с медалями на груди, отец лишь хмыкнул и отвернулся к телевизору. Герой? Для него Бен оставался просто ошибкой, которую нужно терпеть. Тогда он поклялся, что никогда больше не будет слабым. Что заставит весь мир уважать его, если уж не может заставить собственного отца.
Потом была клетка славы. «Vought» одела его в форму, дала щит, придумала легенду. Солдатик — защитник Америки. Он купался в обожании толпы, но за кулисами оставался всего лишь дорогим активом, который нужно контролировать. Улыбайся на камеру, Бен. Не пей на публике, Бен. Не избивай проституток, Бен, или хотя бы не оставляй следов. Он ненавидел их всех — менеджеров, учёных, генералов, — но особенно он ненавидел свою команду, «Payback», за то, что они видели его настоящего. За то, что они знали: герой — всего лишь оболочка, а внутри — чудовище. Он платил им презрением и жестокостью. Особенно Нуару, который смотрел на него с обожанием, словно щенок. Бен не выносил этого взгляда, потому что он напоминал ему о том, кем он сам когда-то был — наивным мальчишкой, верившим в героев.
И, наконец, клетка русской тюрьмы. Сорок лет в стальном гробу, где единственным развлечением были пытки и эксперименты. Он выжил, но что-то внутри окончательно сгорело. Когда Мясник и его пёстрая компания вытащили его на свободу, Бен думал, что вернётся к жизни. Но жизнь оказалась чужой. Мир изменился. А он остался прежним — только ещё более злым и одиноким.
Теперь новая клетка. И в этой клетке у него было много времени для размышлений. Слишком много. Он думал о сыне. О том, кого «Vought» создала из его крови. Хоумлендер. Джон. Мальчик, который вырос без отца, так же как и Бен, но с одним отличием: у Джона не было даже того скупого, жестокого отцовского присутствия, которое выпало Бену. У него вообще никого не было, кроме лабораторных стен и безликих учёных, записывающих показатели. Бен узнал об этом от Мясника, и тогда в его груди шевельнулось что-то странное. Не жалость — он не умел жалеть. А скорее… понимание? Они оба были продуктами одной системы, просто разных поколений. И теперь, сидя в этой камере, он всё чаще ловил себя на мысли, что хочет увидеть сына. Не для того, чтобы драться. Не для того, чтобы утвердить превосходство. А просто чтобы посмотреть ему в глаза.
Шаги в коридоре раздались внезапно. Бен насторожился, но не подал виду. Он продолжал сидеть, опустив голову, делая вид, что дремлет. Шаги остановились у двери. Лёгкое шипение пневматического замка. Дверь открылась, и в камеру вошёл Он.
Хоумлендер был в своём обычном костюме — красно-сине-белом, с развевающимся плащом, который сейчас, в тусклом свете камеры, выглядел почти нелепо. Он остановился в двух метрах от койки и скрестил руки на груди. На лице его играла знакомая улыбка — та самая, которую Бен видел на старых плёнках «Vought», когда его самого учили «работать с публикой». Улыбка, которая никогда не касалась глаз.
— Значит, вот ты какой, — произнёс Хоумлендер, и голос его, усиленный акустикой маленького помещения, прозвучал неестественно громко. — Легендарный Солдатик. Мой… отец. — Последнее слово он выплюнул с такой смесью брезгливости и любопытства, что Бен невольно усмехнулся.
— А ты, значит, мой сын, — ответил он, поднимая голову. Их взгляды встретились. Бен увидел в глазах Джона ту же ярость, что горела в нём самом десятилетиями, ту же жажду признания, ту же пустоту, которую невозможно заполнить ни властью, ни аплодисментами. — Должен признать, я ожидал большего.
Хоумлендер рассмеялся, но смех его был резким, как лай.
— Большего? Я — самый могущественный супергерой на планете. Я могу сжечь этот город дотла одним взглядом. А ты… ты сидишь в клетке, скованный по рукам и ногам. Кто из нас разочарование, папа?
— Я сижу в клетке, потому что позволил себе слабость, — спокойно ответил Бен. — А ты… ты всё ещё в клетке, просто твоя клетка позолочена и украшена флагами. Разница невелика.
Улыбка Хоумлендера на мгновение дрогнула. Он шагнул ближе, и Бен почувствовал исходящее от него тепло — запах озона, смешанный с дорогим парфюмом.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — процедил он. — Ты бросил меня ещё до моего рождения. Ты просто… сдал свою сперму в пробирку, и на этом твоя отцовская миссия закончилась. Ты не учил меня кататься на велосипеде, не читал сказки на ночь, не защищал от хулиганов. Тебя вообще не было. Так какого чёрта ты теперь сидишь тут и делаешь вид, что имеешь право меня судить?
Бен выдержал его взгляд. Внутри у него закипала старая ярость, но он сдержал её. Не время. Он слишком долго ждал этого разговора.
— Ты прав, — сказал он. — Меня не было. И я не знал о тебе до недавнего времени. «Vought» украла мой генетический материал, когда я был в отключке, и использовала для своих экспериментов. Но даже если бы я знал… — он помолчал, подбирая слова, что было для него редкостью. — Я не уверен, что из меня вышел бы хороший отец. Мой собственный был чудовищем. Он меня избивал, унижал, называл ничтожеством. Я поклялся, что никогда не буду таким, как он. Но в итоге стал ещё хуже.
Хоумлендер слушал его, и его лицо менялось. Улыбка исчезла, сменившись выражением, похожим на замешательство. Он ожидал драки. Он ожидал криков, обвинений, ярости. Но не этого.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. — Думаешь, я растаю и брошусь к тебе в объятия? «Папочка, я так скучал»? Этого не будет.
— Я и не жду, — ответил Бен. — Я просто… мне надоело врать. Всю жизнь я притворялся героем, а на деле был просто убийцей с флагом в руках. Ты, наверное, тоже это знаешь. Рано или поздно маски падают.
Хоумлендер долго молчал. Потом медленно опустился на корточки, так что его лицо оказалось на одном уровне с лицом Бена. Его голубые глаза, такие яркие, что почти светились, впились в глаза отца.
— Ты хочешь знать, каково это — быть мной? — прошептал он. — Каждый день просыпаться и знать, что ты — самый сильный человек в мире, но при этом никто тебя не любит. Боятся — да. Преклоняются — да. Но не любят. Они все ждут, что я оступлюсь, чтобы они могли меня уничтожить. Даже те, кто улыбается мне в лицо. Ты хоть понимаешь, что это такое?
Бен медленно кивнул.
— Понимаю. Со мной было так же. Моя команда, «Payback», боялась меня до дрожи. Я думал, что это уважение. Но это был страх. А потом они меня предали. Оставили умирать в джунглях. И я их за это не виню. Я сам их к этому подтолкнул.
— Ты их не винишь? — Хоумлендер вскинул бровь. — А я бы убил их всех. Медленно. С наслаждением.
— Я тоже так думал. Сорок лет в русской тюрьме я только и мечтал о мести. Но когда выбрался… месть не принесла облегчения. Она просто сожгла ещё немного того, что от меня осталось.
В камере повисла тишина. Хоумлендер выпрямился, подошёл к стене и прикоснулся к ней рукой, словно проверяя прочность.
— Знаешь, зачем я сюда пришёл? — спросил он, не оборачиваясь. — Я хотел убить тебя. Медленно. Чтобы ты почувствовал то же, что чувствовал я, когда узнал, что у меня есть отец, который меня бросил. Я представлял, как выжгу тебе глаза, как буду слушать твои крики. Это должно было стать… catharsis. Очищением.
— Почему же ты этого не делаешь? — спросил Бен.
Хоумлендер обернулся. На его лице было странное выражение — не гнев, не боль, а что-то похожее на растерянность.
— Потому что ты единственный человек, который смотрит на меня и не боится, — сказал он. — И не лжёт. Ты говоришь со мной как с равным. Даже Мясник, даже Старлайт — они все боятся. А ты нет. Почему?
— Потому что я уже прошёл через всё, через что ты только проходишь, — ответил Бен. — Я знаю, что такое быть оружием. Я знаю, что такое, когда тебя используют и выбрасывают. Я знаю, что такое, когда внутри тебя — только тьма, и ты пытаешься заполнить её славой, насилием, алкоголем. Ничего не помогает, верно?
Хоумлендер ничего не ответил, но его молчание было красноречивее слов.
Бен продолжил:
— Мне потребовалось восемьдесят лет, чтобы понять одну вещь. Тьма внутри нас — она не исчезает. Но можно научиться с ней жить, не позволяя ей управлять каждым шагом. Я не говорю, что стал хорошим человеком. Я не хороший. Но я перестал врать себе. И, может быть, в этом есть какой-то… покой.
— Покой? — Хоумлендер горько усмехнулся. — Я не хочу покоя. Я хочу, чтобы меня любили. По-настоящему. Чтобы хоть кто-то видел во мне не чудовище, не оружие, не символ. А просто… Джона.
— Этого я тебе дать не могу, — честно сказал Бен. — Я не умею любить. Меня этому не научили. Но я могу дать тебе кое-что другое.
— Что же?
— Правду. И присутствие. Я здесь. Я не сбегу. Если ты захочешь поговорить — я выслушаю. Если захочешь драться — я приму бой. Но я не буду перед тобой пресмыкаться и не буду тебе льстить. Ты сам решай, чего ты стоишь, без оглядки на других.
Хоумлендер долго смотрел на него. Потом, неожиданно для самого себя, он опустился на пол и сел, привалившись спиной к стене. Это был жест не слабости, а странной, усталой капитуляции.
— Ты хоть знаешь, как меня зовут? — спросил он тихо.
— Джон, — ответил Бен. — Мне сказали.
— Джон… — повторил Хоумлендер, словно пробуя имя на вкус. — Меня никто так не называет. Для всех я — Хоумлендер. Даже для себя.
— Джон — хорошее имя, — сказал Бен. — Простое. Человеческое.
— Человеческое… — Хоумлендер задумался. — А ты знаешь, что я никогда не чувствовал себя человеком? В детстве, в лаборатории, учёные обращались со мной как с объектом. Я спал в камере с белыми стенами. Единственным цветным пятном был флаг на потолке. Мне говорили, что я — будущее Америки, но при этом тыкали иголками и заставляли поднимать невероятные тяжести. Если я плакал, меня наказывали. Если я злился, меня усмиряли газом. Они хотели, чтобы я был идеальной машиной, но я был просто ребёнком, который хотел к маме. Только мамы у меня не было.
Бен слушал, и что-то внутри него сжималось. Он вспомнил себя в детстве — как стоял перед отцом, мечтая услышать хоть слово похвалы. Как плакал по ночам в подушку. Как впервые взял в руки оружие, думая, что это сделает его мужчиной.
— У меня тоже не было матери, — сказал он. — Ну, почти. Она была, но никогда не защищала меня от отца. Боялась его. Я её не виню. Но и не помню, чтобы она меня обнимала. Я вообще не помню, чтобы меня кто-то обнимал до того, как я стал Солдатиком, и то это были продажные женщины и лицемерные политики.
Хоумлендер посмотрел на него с интересом.
— Ты тоже был одинок?
— Всю жизнь, — кивнул Бен. — Даже среди толпы. Особенно среди толпы.
— Как же ты выжил?
— А я и не выжил, — Бен грустно усмехнулся. — Я просто существовал. Убивал, пил, трахался, дрался. Ждал, когда всё закончится. А оно всё не заканчивалось. Даже когда меня заперли в стальной гроб, я продолжал существовать. И знаешь, что я понял? Я понял, что я не герой. Но я и не просто монстр. Я — человек, которому никогда не давали шанса стать кем-то другим. И тебе не давали.
Хоумлендер задумался. Его пальцы бессознательно теребили край плаща.
— Если бы ты мог всё изменить… что бы ты сделал? — спросил он.
— Я бы не стал Солдатиком, — не задумываясь, ответил Бен. — Я бы остался в армии, дослужился до сержанта, вышел на пенсию, завёл семью. Может, даже научился бы чему-то — плотничать, например. У меня были хорошие руки когда-то.
— Плотничать? — Хоумлендер издал короткий смешок. — Ты? С твоей-то силищей?
— А что? — Бен пожал плечами. — Сила не только для того, чтобы крушить. Можно и строить. Я однажды, ещё в детстве, смастерил скворечник. Отец его разломал, сказал, что это девчачье занятие. Но мне нравилось.
Хоумлендер замолчал, и по его лицу пробежала тень. Он представил себе эту картину: маленький Бен, старательно сколачивающий дощечки, и жестокий отец, ломающий его творение. Что-то в этом образе отозвалось в нём самом.
— А я никогда ничего не мастерил, — признался он. — Только разрушал.
— Никогда не поздно начать, — сказал Бен. — Хотя, конечно, с твоими лазерами из глаз скворечник может получиться… специфический.
Оба неожиданно рассмеялись — тихо, но искренне. Это был странный смех, рождённый не радостью, а общим пониманием, что они оба — два сапога пара, два искалеченных человека, которые нашли друг в друге не врага, а что-то вроде кривого зеркала.
Отсмеявшись, Хоумлендер встал и отряхнул плащ, хотя тот был идеально чистым.
— Мне пора, — сказал он, но не двинулся к двери. — Я не знаю, что будет дальше. Возможно, завтра я снова захочу тебя убить. Или Мясник придумает новый план. Или «Vought» решит от меня избавиться. Я живу в постоянном ожидании удара в спину.
— Я тоже так жил, — сказал Бен. — Пока не получил этот удар. И знаешь… это было больно, но это было и освобождение. Когда теряешь всё, перестаёшь бояться.
— Я не хочу терять всё, — возразил Хоумлендер. — Я хочу сохранить то, что у меня есть. Власть. Силу. Уважение.
— Это не уважение, Джон. Это страх. А страх — плохой фундамент. Рано или поздно он рушится.
Хоумлендер вздохнул. Он подошёл к двери, но на пороге обернулся.
— Я приду ещё, — сказал он. — Не знаю, зачем. Может, чтобы послушать твои байки о войне. Может, чтобы покричать на тебя. Может, просто… чтобы побыть с кем-то, кто не боится.
— Приходи, — просто ответил Бен. — Я всё равно никуда не денусь.
Хоумлендер вышел, и дверь с шипением закрылась за ним. Бен остался один в тусклом свете, но теперь тишина не казалась ему такой гнетущей. Он откинулся на койку и закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картины: скворечник, разбитый о пол; лицо отца, перекошенное злобой; лица его товарищей по «Payback», удаляющихся к вертолёту; русская камера с облупившейся краской. Но теперь среди этих картин появилась новая: растерянный мальчик в плаще, который называет себя Хоумлендером, а хочет быть просто Джоном.
Бен не строил иллюзий. Он знал, что их хрупкое перемирие может разбиться в любой момент. Хоумлендер был непредсказуем, а сам Бен никогда не отличался терпением. Но сегодня что-то изменилось. Сегодня они оба увидели друг в друге не монстров, а жертв. И, возможно, этого было достаточно, чтобы начать что-то новое.
В коридоре послышались шаги охраны, но Бен не обратил на них внимания. Он думал о словах, которые сказал сыну: «Я здесь. Я не сбегу». И впервые за долгую, бесконечно долгую жизнь он чувствовал, что эти слова — не просто звук. Он действительно был здесь. И он действительно больше не собирался бежать — ни от себя, ни от тех, кто в нём нуждался.
Завтра, возможно, всё вернётся на круги своя: война, ненависть, кровь. Но сегодня в этой камере, в этом холодном подземелье, двое мужчин, которых мир считал исчадиями ада, на мгновение стали просто отцом и сыном. И это мгновение, думал Бен, стоило всех прожитых лет.
Он уснул спокойно, без кошмаров. И снилось ему почему-то море — не то, которое он видел на войне, залитое нефтью и кровью, а другое, чистое, бирюзовое, с белым песком. Он стоял на берегу, а рядом стоял мальчик с голубыми глазами и держал его за руку. Мальчик улыбался, и Бен улыбался в ответ. Это был всего лишь сон, но в нём было больше правды, чем во всей его предыдущей жизни.
Потому что правда была не в силе, не в славе, не в медалях. Правда была в том, что даже самый сломленный человек может найти в себе искру света, если ему протянут руку. И если повезёт, эта искра разгорится в пламя — не разрушительное, а согревающее. Бен не знал, суждено ли им с Джоном дойти до этого пламени. Но ради этого стоило жить. Даже в клетке. Даже на краю. Даже после всего.
