Бен проснулся в мотеле на окраине Канзас-Сити и долго лежал, глядя в потолок, по которому пробегали тени от фар проезжавших мимо грузовиков. Он не спал уже третью ночь — с тех пор, как вернулся в Штаты. Сон не шёл, а когда приходил, был рваным, наполненным лицами, которые он не мог забыть. Лица людей, которых он убил. Лица друзей, которых предал. Лицо отца, который никогда не смотрел на него с гордостью, сколько бы медалей Бен ни приносил домой. И ещё — лицо женщины, которая смотрела на него с экрана телевизора в витрине магазина: красивая, с острыми скулами и усталыми глазами. Его сын, которого он никогда не знал, был где-то там, в этом мире, и Бен не имел понятия, что с этим делать.
Он сел на кровати, потирая виски. Похмелья не было — его организм давно перестал реагировать на алкоголь так, как у обычных людей. Он мог выпить цистерну виски и остаться трезвым, но это не значило, что он не чувствовал пустоты. Алкоголь давал иллюзию тепла, но не заполнял дыру, которая образовалась где-то в груди после того, как он выбрался из русской тюрьмы. Или, может быть, эта дыра была там всегда, просто он заливал её наркотиками, славой и насилием, а теперь, когда всё это исчезло, она зияла, как открытая рана.
Он встал, подошёл к окну и отдёрнул занавеску. На парковке горели фонари, и свет их был тусклым, жёлтым, как старая газета. Всё в этой стране теперь казалось ему старым и выцветшим. Он отсутствовал сорок лет, а когда вернулся, мир изменился до неузнаваемости. Люди стали другими — более осторожными, более пугливыми, более… никакими. Они смотрели на него и не узнавали. Для них Солдатик был легендой, персонажем старых комиксов, именем, которое их деды вспоминали за пивом. А он был живой. Реальный. И никто не хотел этого признавать.
Он оделся — простая рубашка, джинсы, старая армейская куртка, которую он купил в секонд-хенде. Никакой формы. Никакого щита. Ему больше не нужно было притворяться. Он вышел из мотеля и зашагал по пустынной улице. Где-то вдалеке гремел поезд, и звук этот был тягучим, как воспоминание.
Воспоминания. Они всегда возвращались, сколько он ни пытался их заглушить. Вот он, маленький Бен, стоит на заднем дворе их дома в Филадельфии. Отец, грузный мужчина с вечно красным лицом, сидит на крыльце с бутылкой пива и смотрит, как сын пытается отжаться сто раз. «Ещё! — кричит отец. — Ты что, слабак? Я в твои годы мог двести!» Бен отжимается, хотя руки дрожат, хотя пот заливает глаза. Он хочет, чтобы отец хоть раз сказал: «Молодец, сынок». Но отец никогда этого не говорит. Вместо этого он смеётся, когда Бен падает лицом в грязь, и уходит в дом, хлопнув дверью.
Бен не был слабаком. Он был сильным — самым сильным мальчиком в квартале. Но сила, которую он так жаждал показать, не принесла ему отцовской любви. И тогда он решил, что заставит весь мир полюбить его. Раз отец не может, то миллионы других людей — смогут. Он станет героем. Настоящим. Таким, о которых пишут в газетах и снимают фильмы.
Потом была война. Настоящая война, а не та, которую показывали в кинохрониках. Он записался добровольцем, когда ему едва исполнилось восемнадцать. Его взяли из-за физических данных — он был крупнее и сильнее всех в своём взводе. Но на фронте сила значила не так много, как он думал. Важнее было везение, хитрость и готовность делать то, что другие не могли. Бен обнаружил, что готов. Он убивал без колебаний, и это пугало его самого. Но он сказал себе: «Это война. Здесь нет правил». И продолжал убивать. Его награждали, повышали в звании, называли героем. Он улыбался на фотографиях и пожимал руки генералам, а по ночам просыпался от криков, которые раздавались только в его голове.
После войны он вернулся в Штаты, и тут-то всё и началось. «Vought» предложила ему контракт. Сказали, что сделают из него супергероя, что он станет символом нации. Бен согласился не раздумывая. Ему нужна была новая война, новое поле боя, где он мог бы доказать свою значимость. И «Vought» дала ему это поле. Правда, позже он понял, что был не солдатом, а марионеткой. Но тогда это не имело значения. Важно было другое: он стал Солдатиком. Тем, кем мечтал быть с детства. Тем, перед кем трепетали враги и кого обожали поклонники.
Его сделали лидером команды «Payback». Лучшей команды супергероев того времени. С ним были Кримсон Каунтесс — красавица с огненными волосами и таким же огненным характером, Свэтто — чёрный парень, который мог бегать быстрее звука, Тафф — огромный немой детина с кулаками, как кувалды, и Чёрный Нуар — тихий, странный человек в костюме, который никогда не снимал маски. Бену нравилось быть лидером. Нравилось, когда его слушались, когда на него смотрели с уважением и страхом. Особенно Нуар. Тот смотрел на Бена с таким обожанием, что это льстило. Бен иногда даже думал, что Нуар — его единственный настоящий друг. Но потом он понял, что друзей у него нет. Есть только те, кто боится, и те, кто хочет использовать.
Он вспомнил, как однажды вечером они сидели в баре после очередной успешной миссии. Все были пьяны, смеялись, шумели. Бен тоже пил, но не пьянел. Он смотрел на свою команду и думал: «Кто из них предаст меня первым?» Он не доверял никому. Даже Каунтесс, с которой у него был роман. Особенно ей. Она была хитра, умна и амбициозна. Она смотрела на него с желанием, но не любви — власти. Бен знал это, но не противился. Ему нравилось играть с огнём.
И однажды огонь сжёг его.
Это случилось во время операции в Никарагуа. «Vought» отправила их туда для борьбы с повстанцами — так гласила официальная версия. На самом деле там проходили секретные испытания нового оружия, и команда должна была прикрывать учёных. Бену было плевать на подробности. Ему нужна была битва. И он получил её. Но не так, как ожидал.
Они попали в засаду. Русские — нет, не просто русские, а специальный отряд, обученный для борьбы с такими, как он. Их было много, и они были хорошо вооружены. Бен сражался яростно, но его команда… его команда отступила. Они оставили его одного. Он помнил, как обернулся и увидел спины своих товарищей, убегающих к вертолёту. Помнил лицо Каунтесс, которая бросила на него последний взгляд — не сожаления, а скорее расчёта, будто прикидывая, выгодно ли ей его спасение. И помнил Нуара, который просто стоял и смотрел, пока его не утянули в вертолёт. В глазах Нуара был страх, но не за Бена — за себя. И в этот момент Бен понял, что всегда был один. С самого начала. С того дня, когда отец впервые отвернулся от него.
Русские взяли его в плен. Они не убили его, хотя пытались — он был слишком силён. Вместо этого они заперли его в стальной камере, где он провёл сорок лет. Сорок лет одиночества, тьмы и тишины, прерываемой лишь редкими визитами надзирателей, которые брали у него кровь, проводили опыты, пытались сломать его дух. Но дух его был сломлен задолго до этого. Ещё в Никарагуа. Ещё в детстве. Он просто не осознавал этого.
Он вышел из тюрьмы стариком в теле молодого мужчины. Его сила, его регенерация сохранили его, но разум… разум был изранен так, как не мог заживить ни один имплант. Он вернулся в мир, где всё было чужим. Где его бывшие товарищи по команде либо умерли, либо превратились в дряхлых стариков, либо исчезли. Где его имя стало разменной монетой в играх корпораций. Где появились новые «герои», ещё более гнилые, чем он сам. И главный из них — Хоумлендер. Его сын. Его собственная плоть и кровь, которую «Vought» использовала, чтобы создать идеального супергероя. Бен узнал об этом не сразу. А когда узнал, то долго смеялся — горьким, лающим смехом, который эхом разносился по пустому номеру мотеля.
Сын. У него был сын. И этот сын вырос, не зная отца, воспитанный корпорацией, превращённый в такое же чудовище, каким был сам Бен. Он видел Хоумлендера по телевизору, видел его «подвиги» — спасения, которые были постановками, улыбки, которые были фальшивками. Он узнавал в нём себя, и от этого становилось тошно. Неужели он был таким же? Неужели вся его жизнь была ложью?
Он шёл по улице и думал об этом. О лжи, которая составляла фундамент его существования. О том, как он избивал заложников в джунглях просто ради забавы. Как унижал свою команду, чтобы чувствовать превосходство. Как однажды ударил женщину, которая отказалась с ним спать. Герой? Нет. Он был преступником, который прятался за флагом. И все вокруг это знали, но молчали, потому что боялись или потому что им было выгодно.
Он остановился у витрины круглосуточного магазина. Внутри, под ультрафиолетовым светом, сидел старый продавец-индиец и смотрел телевизор. По экрану снова мелькали кадры с Хоумлендером. Тот стоял на сцене, улыбаясь, и что-то говорил о «защите американских ценностей». Бен смотрел на его лицо и искал в нём свои черты. Нашёл. Скулы, форма носа, даже этот блеск в глазах — холодный, оценивающий, голодный. Бен подумал: «Я мог бы поговорить с ним. Мог бы сказать ему правду. Мог бы…» Но он не знал, что бы это изменило. Хоумлендер был продуктом системы, которая перемолола и самого Бена. Что он мог ему дать? Ненависть? Жалость? Любовь? Бен не умел любить. Этому его не научили.
Он отошёл от витрины и направился к парку, разбитому на месте старого пустыря. Скамейки были мокрыми от ночной росы, но он сел, не обращая внимания. Достал из кармана фляжку — дешёвое виски, купленное в том же магазине. Сделал глоток. Поморщился. Даже вкус алкоголя изменился за сорок лет.
В парке было тихо, только ветер шелестел листьями. Бен закрыл глаза и попытался представить, как сложилась бы его жизнь, если бы он не стал Солдатиком. Если бы остался простым солдатом, женился, завёл детей. Но он не мог. Эта ярость, которая жила в нём с детства, требовала выхода. Ему нужно было быть лучшим. Нужно было доминировать. И он платил за это одиночеством, которое теперь душило его.
Он вспомнил один случай из своего прошлого, который всегда старался забыть. Это было ещё до Никарагуа, вскоре после того, как команда «Payback» была сформирована. Они отправились на миссию в какую-то южноамериканскую страну — подавлять восстание, спонсируемое коммунистами. Так им сказали. На деле они просто вырезали деревню, где якобы прятались повстанцы. Бен командовал операцией. Он помнил, как ворвался в хижину и увидел там женщину с ребёнком. Они кричали. Он не остановился. Он сказал себе: «Это враги. Они угроза». Но в глубине души знал, что это ложь. Просто ему нравилось чувство власти. Чувство, что он может решать, кому жить, а кому умирать. И это чувство пугало его больше всего, потому что оно было настоящим, оно было его сутью, и оно не имело ничего общего с героизмом.
После того случая он напился впервые за долгое время. Не для удовольствия, а чтобы заглушить крики, которые теперь звучали в его голове. Каунтесс тогда нашла его в баре, полубессознательного. Она ничего не сказала, просто села рядом и заказала себе выпить. Они молча сидели час, а потом она произнесла: «Ты не герой, Бен. И я не героиня. Но мы можем притворяться вместе». Он рассмеялся тогда, но в смехе была горечь. Они действительно притворялись. Все они притворялись.
Сейчас, сидя в парке, он думал о том, что притворяться больше не перед кем. Мир изменился, и хотя зло никуда не делось, оно сменило маски. Корпорации стали тоньше. Герои стали фальшивее. Но суть осталась та же: сила, власть, деньги. Бен не хотел больше в этом участвовать. Он устал. Впервые за долгую жизнь он почувствовал не ярость, не желание мстить, а простую, человеческую усталость. Ему хотелось покоя.
Он встал со скамейки и медленно побрёл обратно к мотелю. Утро уже наступало, небо светлело, и птицы начали свою ежедневную перекличку. Город просыпался, но Бен чувствовал себя отдельно от всего этого. Призрак из другого времени.
Когда он подошёл к двери своего номера, то заметил, что она приоткрыта. Он напрягся, готовый к бою, и медленно толкнул дверь. Внутри, на его кровати, сидел Чёрный Нуар. Тот самый, кто когда-то был его поклонником, кто потом предал его, а потом, как выяснилось, был изуродован самим Беном в припадке ярости. Нуар был без шлема, и его обезображенное лицо выражало сложную смесь эмоций — страха, решимости, боли.
Бен остановился в дверях. Они смотрели друг на друга, и в воздухе повисла такая тишина, какой не было даже в его тюремной камере. Нуар достал из кармана блокнот — его неизменный спутник, — написал что-то и показал Бену. «Я пришёл не драться».
— Тогда зачем? — спросил Бен. Его голос прозвучал грубо, но без угрозы.
Нуар написал снова: «Поговорить. Я больше не злюсь. Я понял».
Бен вошёл и закрыл дверь. Он сел на стул напротив Нуара и молча ждал. Нуар долго писал, листы вырывались и ложились на кровать один за другим. Его записка гласила: «Я ненавидел тебя много лет. За то, что ты сделал со мной. За то, что ты был монстром, которому я верил. Но теперь я вижу: ты был сломлен, как и я. Мы оба были оружием в руках Vought. Мы оба хотели быть героями, но не знали как. Я прощаю тебя, Бен. Не ради тебя. Ради себя».
Бен прочитал и долго смотрел в пол. Что-то внутри него надломилось окончательно — не от слабости, а от странного, непривычного чувства, похожего на облегчение.
— Я не заслуживаю прощения, — сказал он тихо. — Я убивал. Я мучил. Я… я даже тебя искалечил. За то, что ты был со мной честен, а я не мог вынести правды.
Нуар кивнул, но не двинулся с места. Он написал ещё: «Ты прав. Не заслуживаешь. Но прощение не для тех, кто его заслуживает. Оно для тех, кто хочет измениться». И добавил: «Я меняюсь. Медленно. Может, и ты попробуешь».
Бен поднял глаза и впервые за много лет посмотрел на другого человека без злобы. Он увидел в Нуаре не жертву и не врага, а такое же искалеченное существо, которое пытается найти смысл в бессмысленном мире. И что-то в его груди отпустило.
Они просидели до полудня, говоря — точнее, Нуар писал, а Бен говорил. Он рассказывал о детстве, об отце, о войне, о том, как впервые осознал, что стал чудовищем. Нуар слушал, не перебивая. Иногда он писал ответы — короткие, но точные. Он рассказал о своей жизни после того нападения: о том, как потерял речь, как стал тенью, как годами мечтал о мести, но потом, встретив Старлайт, начал понимать, что ненависть разрушает только его самого. Он говорил (писал), что прощение — это не слабость, а единственный способ выжить, когда мир вокруг сошёл с ума.
Потом Нуар встал и, прежде чем уйти, написал последнюю записку: «У тебя есть сын. Он тоже сломлен. Может быть, ещё не поздно». Он оставил её на столе и вышел, тихо притворив за собой дверь.
Бен остался один. Он смотрел на исписанные листки, разбросанные по кровати, и в его душе происходило что-то невообразимое — он, ветеран сотен битв, не знал, что делать со всем этим. Он мог бы пойти к Хоумлендеру, попытаться наладить контакт, но понимал, что это почти невозможно. Хоумлендер не нуждался в отце, он нуждался в подтверждении своего превосходства. И всё же Бен подумал: «Может, я должен хотя бы попробовать. Не для того, чтобы стать отцом года. А для того, чтобы перед смертью сделать хоть одно правильное дело». Он встал, подошёл к окну и увидел, как Нуар садится в неприметный автомобиль и уезжает. Улица снова опустела.
Бен решил, что поедет в Нью-Йорк. Не для мести, не для конфронтации. Просто чтобы быть рядом. Чтобы, возможно, однажды, когда Хоумлендер упадёт — а он упадёт, все они падают, — он смог бы протянуть руку. Не для оправдания, а для того, чтобы сказать: «Я знаю, каково это. Я прошёл через это. Ты не один». Даже если эти слова никогда не будут услышаны.
Он собрал свои немногочисленные вещи и вышел из мотеля. Солнце уже стояло высоко, и его лучи отражались от витрин и автомобилей. Город шумел, жил своей жизнью, не обращая внимания на стареющего суперсолдата, который шагал по тротуару с рюкзаком за плечами. Он больше не был символом. Он был просто человеком. Очень уставшим, очень одиноким, но ещё способным на что-то, кроме ненависти.
В поезде, увозившем его на восток, он смотрел в окно на проплывающие мимо поля и леса. Он думал о том, что время — это странная штука. Оно не лечит, но даёт возможность увидеть вещи иначе. Он вспомнил отца, который умер, так и не сказав ему доброго слова. Вспомнил мать, которая молча терпела побои и плакала по ночам. Он был продуктом насилия, и насилие стало его языком. Но теперь, на краю собственной жизни, он хотел выучить другой язык. Может быть, не для того, чтобы говорить, а для того, чтобы слушать.
Он задремал, и ему приснился сон — первый спокойный сон за многие годы. Ему снился старый дом в Филадельфии, но не тот мрачный, где царил отец-тиран, а другой, светлый, с садом, полным цветов. Там была женщина — не Каунтесс, не какая-то из его случайных связей, а та самая, из его юности, которую он однажды встретил на танцах и чьё имя он не мог вспомнить, но её улыбку помнил отчётливо. Во сне она держала на руках ребёнка и смеялась, а он стоял рядом и чувствовал, что всё правильно. Проснувшись, он не чувствовал горечи. Только тихую грусть и странное умиротворение.
Нью-Йорк встретил его дождём. Он шёл по мокрым улицам, не прячась от ливня, и чувствовал, как вода смывает с него пыль десятилетий. Он не знал, что будет дальше. Может быть, его попытка поговорить с сыном закончится новой войной. Может быть, он погибнет. Но теперь это не имело решающего значения. Важно было то, что он наконец перестал быть солдатиком — игрушкой в чужих руках. Он стал собой. Впервые за всё время.
Он остановился у старого театра, на фасаде которого ещё сохранилась афиша какого-то мюзикла. Там, в витрине, он увидел своё отражение — высокий, крепкий мужчина с седыми висками и усталыми, но живыми глазами. Он всмотрелся в эти глаза и увидел там не монстра. Просто человека. Не хорошего, не плохого. Просто человека, который пытается понять, как жить дальше. Он улыбнулся — неуверенно, но искренне. И пошёл дальше, в город, который никогда не спит, чтобы где-то там, среди миллионов огней, найти свой путь. Не героя. Не солдата. Просто Бена.
