Ефрейтор Сергей Миронов по прозвищу «Секач» никогда не думал, что будет скучать по войне. Но вот, в сыром окопе где-то под Горловкой, куда они выдвинулись три дня назад, скучал. Не по войне как таковой — по её грохоту, по выбросам адреналина, по близости смерти — а по тому странному ощущению предельной ясности, которое давала только война. Здесь, в этом окопе, ясности не было. Была только липкая, как болотная тина, неизвестность.
Их отделение, четыре человека, занимало позицию на отшибе, у старой, расколотой снарядом водонапорной башни. Место было гиблое, простреливалось с трёх сторон, и комбат, майор Ковальчук, назвал его «наблюдательным постом». На деле это был просто кусок земли, который нужно было удерживать любой ценой, потому что где-то наверху, в штабных картах, он имел стратегическое значение.
Сергей посмотрел на остальных. Лёха «Печора», молодой парнишка из-под Архангельска, спал, привалившись спиной к земляной стене. Во сне он походил на школьника — беззащитный, с открытым ртом, в слишком большом для него бронежилете. Рядом, свернувшись калачиком, дремал сапёр Вовка «Токсик», вечно хмурый мужик лет тридцати, которого так прозвали за любовь ко всякой химической дряни, из которой он мастерил самодельные мины. И, наконец, командир отделения, младший сержант Илья Данилин, позывной «Даня», сидел на ящике из-под патронов и чистил свой АК. Он был старше всех, не по возрасту — по сути. Его глаза, когда он поднимал их на Сергея, были спокойны, как два омута.
— Не спится? — спросил Даня, не отрываясь от автомата. Голос глухой, но с хрипотцой, которая выдавала прокуренное горло.
— Непривычно тихо, — ответил Сергей, потирая переносицу. — С той стороны будто вымерли все.
Даня усмехнулся уголком губ, но промолчал. «Тишина — самый страшный звук на войне». Эту простую истину Сергей усвоил ещё в первый месяц, когда их колонна попала в засаду под Луганском. Тогда тоже было тихо до звона в ушах, пока не начали рваться гранаты.
Токсик вдруг завозился, открыл один глаз, мутный спросонья.
— Херовая тишина, — прохрипел он, словно прочитал мысли Сергея. — Как перед бурей. Чую, будет нам сегодня ночью веселье.
Сергей ничего не ответил. Он вылез из окопа по выщербленным ступенькам и присел на бруствер, вглядываясь в темноту. Линия фронта здесь была прозрачна, как марля. До позиций противника — метров триста по голому полю, за которым чернела полоса лесополосы. Оттуда тянуло сыростью и каким-то сладковатым запахом, который на фронте всегда ассоциировался с опасностью.
— Секач, не отсвечивай, — бросил Даня. — Снайпера по ночам тоже не спят.
Но Сергей не ушёл. Он пытался разглядеть в той лесополосе хоть какое-то движение. Интуиция, звериное чутьё, кричало о том, что покой обманчив. Где-то там, за деревьями, враг не просто сидит в обороне. Он что-то замышляет. И это «что-то» уже стояло на пороге.
Приказ пришёл в три часа ночи. Даню вызвали по рации в штаб батальона, располагавшийся в полуразрушенном здании школы километрах в двух от передовой. Вернулся он через час, мрачнее тучи. Разбудил всех резким толчком.
— Подъём, орлы. Получена вводная.
Печора, ещё толком не проснувшись, схватился за автомат. Токсик, наоборот, поднялся молниеносно, уже натягивая разгрузку. Он всегда был готов к худшему.
— Что, Данечка, неужели завтрак привезли? — попытался пошутить он. Но, взглянув на лицо командира, осёкся.
— Шутить будешь потом. Соберитесь. Идём в штаб. Все.
— Нас что, снимают с позиции? — удивился Сергей. Такого ещё не было. Обычно они сидели до тех пор, пока их либо не убьют, либо не отведут на отдых. Но чтобы всем отделением и в штаб — это было что-то новое.
Даня не ответил. Он уже вылезал из окопа.
Штаб встретил их запахом сырой штукатурки, дешёвого табака и металлическим привкусом страха. Майор Ковальчук, грузный мужчина с мешками под глазами, стоял над картой, разложенной на двух составленных партах. Когда отделение вошло, он поднял голову и посмотрел на каждого. Без приветствия, без лишних слов.
— Значит так, бойцы. Задача нестандартная. Очень… деликатная.
Сергей переглянулся с Токсиком. Слово «деликатная» из уст комбата звучало как приговор.
— Вчера, в ходе боя у высоты 213, мы понесли потери, — продолжил Ковальчук, водя карандашом по карте. — Есть убитые. Среди них — один очень важный для нас человек. Я не могу назвать вам его имени, звания и должности. Скажу только, что информация, которой он обладал, и его личные качества делают неприемлемым его попадание в руки противника. Живым или мёртвым.
В комнате повисла гробовая тишина. Печора замер, приоткрыв рот. Токсик нахмурился. Сергей ждал, когда же прозвучит главное.
— На текущий момент, — Ковальчук понизил голос до шёпота, — тело находится на нейтральной полосе, в «серой зоне». Наши дроны засекли его. Но подойти и забрать его мы не можем. Территория простреливается. Противник тоже, судя по всему, ещё не добрался до него, но явно готовит вылазку. Наша задача — любой ценой, повторяю, любой ценой, добраться до тела и эвакуировать его в наш тыл. Это — груз 200. Особой важности.
Сергей выдохнул. Он понял всё. Груз 200 — это было кодовое обозначение для перевозки тела погибшего военнослужащего. Обычно — цинковый гроб, стандартная процедура. Но этот рейс явно не был стандартным. «Особой важности» — значило, что покойник, кем бы он ни был, нёс в себе тайны, которые не должны достаться врагу. Возможно, документы, возможно, какие-то знания. Или, что ещё хуже, имплантированный чип, доступ к кодам, биометрическим данным. На войне всё чаще происходили вещи, которые раньше могли привидеться лишь фантастам.
— Почему мы? — спросил Даня. Голос его был ровным, безэмоциональным. Он спрашивал не из трусости, а из профессионализма.
— Потому что вы ближе всех к той точке. И потому что вы — лучшее отделение в моём батальоне, — Ковальчук поднял на него тяжёлый взгляд. — Я не могу послать туда взвод. Это привлечёт внимание, и начнётся мясорубка. Нужна малая группа, которая сможет просочиться тихо, как мыши. Ваша задача: выдвинуться в серую зону, найти цель, идентифицировать — у него особая татуировка, предплечье, левая рука, — и вынести тело. Всё остальное бросить. Если не получится вынести полностью… эвакуировать то, что сможете, но главное — голова и левая рука с татуировкой. Документы, личные вещи. Это груз 200.
— Цинк? — хмуро уточнил Токсик. — Как мы его попрём на себе?
— Пластиковый мешок-транспортер в спецупаковке. Возьмёте с собой. Всё необходимое уже готовят. Выдвижение — за час до рассвета. Это самое тёмное время. Вернётесь — представлю к наградам.
В комнате снова стало тихо. Только ветер за разбитым окном гонял обрывки старых плакатов. Сергей смотрел на карту. Высота 213, квадрат, обозначенный как «заброшенный элеватор» — место, о котором ходила дурная слава. Гиблое. «Серая зона» там была усеяна минами, растяжками и неупокоенными трупами, которые уже никто и никогда не заберёт. Идти туда — почти самоубийство. Но приказ есть приказ. Тем более, что за ним стояло что-то большее, чем просто «забрать тело». В воздухе витал привкус настоящей военной тайны.
Они вышли, когда небо на востоке едва начало сереть. Четверо призраков в маскхалатах, растворившихся в предрассветном тумане. Даня шёл первым, за ним — Сергей, потом Печора, замыкал цепочку Токсик. Шли медленно, вслушиваясь в каждый шорох. Под ногами хрустели мелкие камни и какой-то мусор. Война превращает землю в гигантскую свалку — осколки, гильзы, обрывки обмундирования.
Двигались больше часа. Где-то вдалеке, справа, глухо ухали разрывы — обычная ночная «симфония». Но здесь, в низине, было подозрительно тихо. Воздух был плотный, холодный. Туман лежал тяжёлыми ватными пластами, скрадывая звуки.
Первым элеватор заметил Сергей. Громадное бетонное сооружение, изъеденное «оспинами» от снарядов, выплыло из тумана, словно призрак. Они залегли у поваленного забора. До нужной точки оставалось метров сто пятьдесят. Открытое пространство, изрытое воронками.
— Смотрите, — прошептал Даня, не оборачиваясь. — Видите?
Все присмотрелись. Метрах в семидесяти, у полуобвалившейся стены какого-то сарая, лежало тело. Человеческая фигура в тёмном пятнистом камуфляже. Лежал ничком, неестественно вывернув руку. В бинокль было видно — чужая форма.
— Левая рука, — выдохнул Сергей. — Она под ним. Нам придётся перевернуть его.
— Это если он один, — зловеще прошептал Токсик. — А если приманка? Вон та яма, левее. Идеальная позиция для пулемёта.
Даня долго вглядывался в указанном направлении. В яме было темно, но что-то блеснуло. Оптика. Сомнений не было — они здесь не одни. Враг тоже пришёл за своей добычей или, что более вероятно, уже знал о миссии группы Ковальчука. Слишком много было тайн вокруг этого чёртова «груза 200».
— Действуем по плану, — скомандовал Даня. — Токсик, разведуй подступы, проверь на мины. Печора, смотришь тыл. Секач, мы с тобой идём к телу. Огонь — только по моей команде. Всё должно быть тихо.
Токсик, сжимая в руке самодельный щуп, похожий на длинную отвёртку, пополз первым. Двигался он плавно, как ящерица. Сергей и Даня поползли следом, стараясь не поднимать головы. Земля была холодной и влажной, пропитанной запахом железа и химии.
До тела оставалось метров тридцать, двадцать… Сергей уже различал детали: подошвы ботинок, ремешок рации на плече. И тут Токсик замер. Поднял руку, сжатую в кулак, — сигнал «внимание». Медленно, дюйм за дюймом, он указал пальцем на что-то почти невидимое в траве. Растяжка. «Лепесток». Притаился прямо на пути к трупу.
— Обходим справа, — выдохнул Даня в рацию, встроенную в шлем.
Они сместились, обходя смертоносный цветок. И вот она — цель. Тело лежало ничком, но когда Сергей приблизился, он понял, что что-то не так. Запах. От тела пахло не разложением, а чем-то химическим, как от Токсика, когда тот готовил свои «сюрпризы». Сердце пропустило удар.
— Стой! — прошипел он, хватая Даню за плечо. — Это ловушка!
Но было уже поздно. В ту же секунду в яме, которую заметил Токсик, раздалось резкое, механическое щёлканье. Это был привод автоматического гранатомёта АГС-17.
— Ложись!!! — заорал Даня.
Серия глухих выстрелов, от которых завибрировал воздух. Гранаты пошли по дуге. Взрыв разворотил землю в метре от Печоры, который только и успел, что вжаться в грунт. Второй разрыв — за спиной. Их накрыли. Но, что удивительное, не огнём на поражение, а как будто отсекая пути отхода.
Даня, не мешкая, перекатился и дал длинную очередь по яме. Сергей, приподнявшись на локте, увидел, как «тело» вдруг дернулось. Это был не труп. Человек в чужой форме, тот самый, что должен был стать «грузом 200», внезапно ожил. Он резко перевернулся, и в его руке блеснул нож. Он сидел в засаде, притворяясь мёртвым, чтобы выманить группу с особым снаряжением.
— Вот же сука! — рявкнул Сергей, выхватывая свой АК.
Завязался ближний бой, дикий, как в каменном веке. Лже-труп, поняв, что его раскрыли, кинулся на Сергея. Он был быстр и силён, совсем не похож на того, кто целую ночь просидел в засаде на холоде. Завязалась борьба. Они покатились по земле. Сергей успел разглядеть его лицо — оскаленное, с огромным шрамом через всю щёку, и глаза, полные лютой, расчётливой ненависти. Не глаза солдата, а глаза палача.
Противник пытался ударить ножом в горло, но Сергей блокировал удар локтем, чувствуя, как лезвие вспарывает рукав. Тут же, забыв о боли, он ударил врага каской в лицо. Хрустнула переносица. Удар, ещё удар. Бой на выживание, где нет места приёмам и тактике — только животная жажда жить.
Тем временем Даня, поняв, что пулемётчика из АГСа не подавить, рванул в сторону, отвлекая огонь на себя. В наушнике раздался голос Токсика:
— Даня, у меня фугас! Отходите, я их накрою!
— Жди, мы вытаскиваем Секача!
Сергей, услышав это, собрал последние силы. Он сумел вывернуться, перехватил руку противника с ножом и со всего размаха вонзил ему в живот собственный штык-нож. Враг захрипел, обмяк, но Сергей уже не смотрел на него. Его внимание привлекла левая рука противника. Рукав был задран, и на предплечье, там, где у «важного человека» должна была быть особая татуировка, красовалась точно такая же. Свежая, нанесённая явно под копирку. Всё было подстроено. Информация о татуировке утекла, и враг подготовил своего агента.
— Даня, это подстава! — крикнул Сергей в рацию. — Тату левая, но он местный, чужой! Никакой это не груз! Нас сдали!
— Вижу, блдь! — отозвался Даня, меняя магазин. — Отходим! К элеватору!
Сергей, пошатываясь, встал. Труп его врага всё ещё лежал у ног. Но теперь это был не просто убитый враг. Это был ключ. Ключ ко всей операции. Если их сдали, значит, предатель в штабе. Или того хуже — где-то наверху, откуда спускали эти «особые поручения». Происходящее выходило за рамки обычной фронтовой мясорубки. Этот липовый груз 200 должен был стать трофеем, который противник мечтал заполучить. Они хотели, чтобы группа Ковальчука вынесла тело этого диверсанта, начинённое, скорее всего, миной или прослушкой, прямо в штаб. Или, что вероятнее, устроить из этого пропагандистскую операцию, заявив о похищении тела своего «героя».
— Что это, бя, было, командир?! — выкрикнул Токсик, стаскивая с себя разгрузку и проверяя осколочное ранение на плече. — Какого хера нас отправили за живым трупом?!
— Не знаю, — тяжело ответил Даня. — Но, похоже, комбат тоже не всё знал. Нас использовали.
Сергей прислонился к холодной бетонной стене. Рана на руке саднила, перед глазами всё ещё стояло лицо человека со шрамом и его татуировка. Точная копия той, за которой их послали.
— Нужно возвращаться, — сказал он. — И идти не в батальон. Если нас сдали, Ковальчук может быть уже под колпаком, или его самого подставили. Надо сообщить напрямую в особый отдел бригады.
Даня кивнул. Он думал о том же.
— Двигаем к нашим через Чёртов мост. Там минные поля, но у Токсика есть карта проходов. Если есть крыса, она будет ждать нас на прямом маршруте. А мы пойдём через гиблое место.
Так и поступили. Обратный путь занял почти весь день. Они петляли, заметали следы, несколько раз замирали, пропуская вражеские разведдроны. Шли на пределе сил, без еды, с несколькими глотками воды на каждого. Печора тащился из последних сил, но не ныл. Токсик, несмотря на рану, шутил, что у него теперь будет отличный шрам. Сергей молча переваривал произошедшее.
Когда они, наконец, вышли к своим позициям у Чёртова моста, их встретили автоматными очередями. Свои. Пришлось орать пароль до хрипоты. Когда недоразумение разъяснилось, на КПП вышел взволнованный начальник караула.
— Вы кто? Откуда? Мы думали, диверсанты!
— Отделение Данилина, — хрипло ответил Даня. — У нас срочное донесение. Нас предали. Нужна связь с особым отделом. Срочно.
Через час они сидели в блиндаже перед хмурым подполковником из контрразведки. Даня докладывал по всей форме, чётко и без эмоций. О том, как их отправили за «грузом 200» особой важности, о засаде, о живом противнике с идентичной татуировкой, о том, что их маршрут и цель выдали врагу.
Подполковник слушал молча, барабаня пальцами по столу. Когда Даня закончил, он поднял глаза, и Сергей увидел в них не удивление, а скорее мрачное удовлетворение человека, чьи подозрения подтвердились.
— Я знаю, бойцы. Мы уже работаем по этому факту. Информация об операции действительно утекла по закрытым каналам. Ваш рейд помог нам выявить звено в цепи командования. Майор Ковальчук задержан. Он не был предателем, но он был неосторожен. А тот, кто передал дезу, уже вычислен.
Сергей сжал кулаки. Он вспомнил лицо Ковальчука, его усталые глаза. Не предатель. Но инструмент в руках предателя. Что ж, война — это не только окопы и атаки. Это ещё и бесконечная, невидимая война в тылу, где правда всегда прячется за слоями лжи.
— А что же было в том теле? — спросил Печора, который до сих пор трясся мелкой дрожью. — Почему он так нужен был им?
Подполковник вздохнул. Полез в сейф и достал планшет. Открыл фотографию. На ней был тот самый человек со шрамом, только в нашей форме и с погонами капитана.
— Иван Лапин. Позывной «Гюрза». Считался погибшим три месяца…
