Громче Козловского. Читайте онлайн историю о том, как один школьник решил, что Иван Козловский орал громче реактивного самолёта.
Вторник, десять часов утра. За окнами третьего этажа обычной московской школы солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь слой пыли на стёклах, но сдавалось и отползало куда-то в сторону Останкинской башни, оставляя кабинет музыки в уютном полусумраке. В этом кабинете пахло старым деревом, канифолью и тем особенным запахом школьных лет, который не спутаешь ни с чем — смесь мела, свежевыстиранных тряпок и тридцати пар вспотевших ладоней. У стены притулился расстроенный рояль «Красный Октябрь» — единственный музыкальный инструмент на всю школу, и тот с двумя западающими клавишами. Над доской висел портрет Петра Ильича Чайковского, который, казалось, укоризненно смотрел на происходящее, словно предчувствовал неладное.
Учитель музыки, Антон Сергеевич, нервно постукивал дирижёрской палочкой по пюпитру. Это был мужчина лет пятидесяти с очень длинными волосами, которые он всё ещё считал признаком романтической натуры, хотя коллеги за глаза называли его «бабой с палочкой». На лице его застыло выражение, будто у него постоянно что-то болит. На самом деле просто сегодня утром снова сломался проигрыватель, а завуч отобрала последнюю аудиокассету с «Временами года» Вивальди, объяснив это тем, что «дети должны слушать современную музыку». Антон Сергеевич тогда долго молчал, потом вздохнул и пошёл в класс.
— Шестой «А», — произнёс он голосом уставшего соловья, который уже отпел все свои песни и теперь пел только по обязанности. — Сегодня мы занимаемся индивидуально. Я буду вызывать каждого к роялю. Задача: исполнить любой куплет из песни, которую мы разучили на прошлой неделе. Тему, напоминаю, называется «Дорогою добра». Кто не выучил — ставлю двойку.
Класс застонал. Стоны были разной тональности: баритоном стонал Сидоров, фальцетом — Петрова, а Коля Козлов, сидевший на последней парте, издал звук, похожий на рев раненого лося. Это был его коронный приём, которым он неизменно пользовался на всех уроках, независимо от предмета.
— Козлов, тихо! — прикрикнул Антон Сергеевич, постучав палочкой по пюпитру с такой силой, что она чуть не сломалась. — Без самодеятельности. Итак, начнём с первых рядов. Слонов Миша, прошу к роялю.
Миша Слонов был полной противоположностью своей фамилии. Если вы представляете себе слона — огромного, мощного, с тяжёлой поступью, — то забудьте. Миша был тощим, бледным и очень тихим мальчиком. На уроках его никто не замечал, и он предпочитал сидеть в углу, рисуя в тетрадке маленьких рыцарей, которые сражались с драконами. Очки его вечно сползали на кончик носа, а уши краснели при малейшем обращении учителя. Сегодня уши были пунцовыми ещё до того, как его вызвали, потому что он знал: пение — это его личная катастрофа.
Он медленно поднялся, поправил очки, споткнулся о рюкзак соседа, извинился перед соседом (хотя это был он сам виноват) и, шаркая кроссовками, побрёл к роялю. В классе повисла тишина. Даже Коля Козлов на время перестал жевать жвачку и приготовился развлечься.
Антон Сергеевич сел за инструмент, положил пальцы на клавиши и сыграл вступление. Оно звучало не тоскливо, но как-то обречённо — западающая клавиша «соль» издавала дребезжащий звук, похожий на кашель старого кота, у которого нашли песок в почках. Но это была хотя бы музыка.
Миша открыл рот. Из его горла вырвался тоненький, дрожащий звук. Он пел не громче комара, который запутался в стеклянной банке. «Спроси у жизни строгой, какой идти дорогой…» Голос его то взлетал вверх, как бумажный змей в безветренную погоду, то проваливался в неслышимый шёпот, который можно было принять за сквозняк. Он сбивался, краснел, его уши стали такого цвета, будто их окунули в свекольный сок. Пальцы он сжимал в кулаки, пытаясь выдавить из себя хоть что-то похожее на мелодию.
И тут с задней парты раздался смех. Сначала тихий, сдержанный, похожий на всхлипывание. Потом всё громче, всё наглее. Это Коля Козлов — крепкий, румяный парень с хитрой физиономией и вечно оттопыренными карманами, набитыми жвачками, семечками и прочим стратегическим запасом, — начал хохотать во весь голос. Он смеялся так, что с его парты упал пенал, а впереди сидящая девочка вздрогнула и уронила дневник.
— Ха-ха-ха! — гремело в классе. — Слушайте, он как комар! Комар с микрофоном! Усыпить можно! Слонов по прозвищу Комар! Ха-ха-ха!
Коля смеялся так искренне, так заразительно, что несколько человек на средних рядах тоже захихикали. Не потому, что им было смешно над Мишей, а потому что смех Коли был как вирус — подхватывали все, даже те, кто не хотел.
Миша Слонов замолчал. Он сжался, будто его ударили, и посмотрел на Антона Сергеевича таким взглядом, которым смотрят приговорённые на судью перед вынесением смертного приговора. Из его глаз чуть не брызнули слёзы, но он сдержался, только губы задрожали.
Антон Сергеевич убрал руки с клавиш. Он повернулся на стуле и уставился на Колю. Взгляд его был долгим, тяжёлым, как свинцовая гиря, которую положили на плечи. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел. Коля почувствовал этот взгляд и постепенно перестал смеяться. Сначала улыбка сползла с его лица, потом он опустил глаза, потом заёрзал на стуле. Но всё равно на его губах осталась довольная, наглая ухмылка человека, который считает, что ему всё сойдёт с рук.
— Козлов, — тихо сказал Антон Сергеевич. — Выйди к доске.
Коля не спеша поднялся. Он был совершенно не напуган. Он был уверен, что сейчас ему сделают замечание, скажут что-то вроде «не мешай вести урок» и посадят обратно. Поэтому он поправил джинсы, нагло выпятил подбородок и пошёл к роялю, размахивая руками так, будто он только что вышел на сцену стадиона. По пути он подмигнул Пашке Сидорову, который сидел через проход, и громко шепнул: «Ща я им покажу, как надо петь».
— Тебе весело? — спросил Антон Сергеевич, когда Коля остановился рядом с роялем.
— Ну а чё, — пожал плечами Коля, стараясь выглядеть как можно более независимым. — Правда же смешно. Он поёт — ни звука не слышно. Как наушники, у которых провод оторвали. Смех один.
— Хорошо, — кивнул учитель. — Раз ты такой ценитель вокального искусства, раз ты так хорошо понимаешь, как надо петь, спой сам. Покажи классу, как это делается правильно.
Коля замялся. Он рассчитывал просто похихикать и вернуться на место, получив устное предупреждение. Но отступать было некуда — весь класс уставился на него. Даже Миша Слонов, который уже почти добежал до своей парты, замер, обернулся и уставился на Колю с любопытством и какой-то надеждой.
— А чё спеть-то? — спросил Коля, стараясь казаться бравым и непринуждённым, хотя внутри у него всё сжалось.
— То же самое. «Дорогою добра». Спой так, как ты считаешь правильным. Покажи нам всем, как надо исполнять это произведение. Вступление я сыграю.
Антон Сергеевич снова положил руки на клавиши. На этот раз он сыграл вступление с особой торжественностью, нажав на педаль и стараясь игнорировать западающую «соль». Рояль зазвучал почти что красиво — для школьного рояля, конечно.
Коля Козлов набрал в грудь побольше воздуха. Он был уверен в себе. Он же по выходным дома орал песни «Руки вверх!» так, что соседи стучали по батареям, а кошка пряталась под диван. Однажды он даже пытался спеть на школьном концерте, но его не взяли — сказали, что «голос не подходит». Тогда он обиделся и решил, что учителя просто ничего не понимают в настоящей музыке. Сегодня он докажет всем.
Он открыл рот.
И из этого рта вырвался такой звук, что у первого ряда заложило уши. Коля не пел. Он орал. Он кричал слова песни так, будто пытался перекричать взлетающий самолёт, отбойный молоток и пожарную сирену одновременно. «СПРОСИ У ЖИЗНИ СТРОГОЙ, КАКОЙ ИДТИ ДОРОГОЙ!» — грохотал его голос, и от этого крика портрет Чайковского съехал набок, а в бутылке с водой на учительском столе пошли круги, как при землетрясении.
Антон Сергеевич вздрогнул и нажал на педаль рояля, пытаясь заглушить этот вулкан. Но куда там. Рояль был расстроенным и тихим, а Коля — громким и абсолютно бесстрашным. Он кричал не в такт, а где-то между тактами, потому что понятия не имел, что такое такт. Он перекрикивал музыку, как футбольный фанат перекрикивает судью, который только что назначил пенальти в ворота его любимой команды. Вместо мелодии получалась абракадабра. Слова налезали друг на друга, высокие ноты он брал горлом, низкие — носом, а середину просто пропускал, потому что воздуха не хватало.
«ГДЕ ТЫ, МОЯ ДОРОГА, КУДА ТЫ МЕНЯ ВЕДЁШЬ?» — орал Коля, прикрыв глаза и раскачиваясь, словно он был рок-звездой на стадионе. На лбу у него выступил пот, щёки стали красными, как помидоры, а вены на шее вздулись, будто он не пел, а поднимал штангу.
Класс замер. Никто не смеялся. Потому что смеяться было страшновато. Коля орал так громко, что у девочек с первого ряда волосы шевелились от воздушной волны. Учитель физкультуры, который проходил мимо по коридору, остановился и прижал ухо к двери, думая, что там кого-то режут. Директор на втором этаже снял трубку и спросил у секретарши: «Что это за грохот? У нас ремонт?»
— ЗАБУДЬ СВОИ ЗАБОТЫ, ПАДЕНИЯ И ВЗЛЁТЫ! — ревел Коля, не попадая ни в одну ноту, и с каждым словом его голос становился всё громче, всё безумнее. Казалось, он вот-вот лопнет, как воздушный шарик, который переполнили воздухом. Рояль жалобно дребезжал, стараясь угнаться за этим ураганом, но безуспешно.
Наконец Антон Сергеевич не выдержал. Он резко закрыл крышку рояля, отчего по классу разнёсся гулкий удар, похожий на выстрел из пушки. Коля замолчал на полуслове. Он стоял красный, потный, счастливый, абсолютно уверенный, что только что выдал блестящее выступление, достойное «Евровидения» и даже больше.
— Ну как? — спросил он, вытирая рукавом лоб и тяжело дыша. — Громко? Я старался. Это я в полсилы, если честно. Дома я громче.
В классе повисла тишина. Её нарушал только шум в ушах у одноклассников — звонкий, назойливый, как после концерта тяжелого рока. Кто-то пытался откашляться, кто-то тряс головой, чтобы убрать этот звон.
Антон Сергеевич медленно поднялся из-за рояля. Он посмотрел на Колю долгим взглядом человека, который только что понял, что теория эволюции Дарвина не везде работает одинаково успешно. В его глазах читалась такая смесь усталости, изумления и лёгкого отчаяния, что любой другой ученик на месте Коли испугался бы. Но Коля не был любым учеником.
— Козлов, — сказал учитель очень спокойным голосом, в котором, однако, чувствовался металл. — Садись на место.
— А оценка какая? — не унимался Коля, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Я же старался. Можно пять? Или хотя бы четыре с плюсом?
— Садись, я сказал.
Коля пожал плечами и, гордо вскинув голову, отправился на своё место. Он шёл по проходу, как победитель, как гладиатор, покидающий арену под аплодисменты. Хотя аплодисментов не было. Только тишина и красные уши одноклассников. Он сел и громко, специально для соседей, сказал:
— Завидуют просто. У меня голосище! Мне бы на шоу «Голос» пойти, я б там всех порвал.
Миша Слонов, который тихо пробрался обратно за парту и сидел ниже травы, тише воды, спрятал лицо в учебнике. Он был рад, что про него забыли. Он был рад, что внимание переключилось на Колю. Он даже почувствовал что-то вроде благодарности к этому громкому мальчишке — спасибо, что отвлёк внимание.
До звонка оставалось ещё пятнадцать минут. Антон Сергеевич больше никого не вызывал. Он сидел за роялем, подперев голову рукой, и смотрел в окно. На улице начинался мелкий, противный дождь. Капли стучали по подоконнику в том же хаотичном ритме, в каком Коля Козлов только что исполнял «Дорогою добра». Учитель подумал о том, что жизнь его сложилась не так, как он мечтал. Он мечтал о большом зале, о чёрном рояле «Steinway», о зрителях, которые замирают, когда он играет Шопена. А вместо этого он сидит в облезлом кабинете, слушает, как орут шестиклассники, и получает зарплату, которой хватает только на водолазки в чёрном цвете и на кассеты с классикой.
Прозвенел звонок. Этот резкий, дребезжащий звук был для учителя музыки спасательным кругом, который бросают утопающему. Он вздохнул, собрал ноты, положил их в потрёпанную папку и сказал:
— Все свободны. Козлов, останься после уроков. У меня к тебе разговор.
Класс высыпал в коридор, галдя и толкаясь. Никто не хотел оставаться в кабинете, где всё ещё витал запах Колиного вокального подвига — смесь пота, жвачки и дешёвого освежителя дыхания. Через минуту в классе остались только учитель и Коля. Тот стоял у доски, нагловато скрестив руки на груди и чуть покачиваясь с пятки на носок.
— Садись, — сказал Антон Сергеевич, указывая на стул рядом с роялем.
Коля сел. Учитель посмотрел на него поверх очков — тех самых толстых линз, которые делали его похожим на филина, который только что проснулся и не понял, куда попал.
— Козлов, я хочу тебе кое-что сказать, — начал Антон Сергеевич, потирая переносицу. — Ты, наверное, думаешь, что спел сегодня очень здорово?
— А чё нет? — искренне удивился Коля, хлопая глазами. — Громко же. Я вон Петрову на первом ряду аж волосы пошевелил. Она потом рукой пригладила. Значит, мощь у голоса есть.
— Громко — это не главное, — вздохнул Антон Сергеевич, чувствуя, как у него начинается мигрень. — Есть такое понятие, как музыкальность. Попадание в такт. Чистота интонации. Тембр. Дыхание. Культура звука. Этим, Козлов, ты не обладаешь совершенно. Ты не пел. Ты кричал. Это разные вещи.
Коля нахмурился. Он не любил, когда ему говорили неприятные вещи, особенно про его способности. Дома мама всегда говорила, что он талантливый, а папа сказал однажды, что у Коли «голос как у настоящего мужика — не тоньше чем надо». Поэтому он считал себя если не гением, то уж точно самородком.
— Зато громко, — упрямо повторил он, надувая губы.
Антон Сергеевич снял очки, протёр их платочком, который достал из кармана водолазки, и снова надел. Он вспомнил свою молодость, консерваторию, где учителя говорили с учениками на языке музыки, где студенты спорили о нюансах исполнения, и понял, что к этому парню нужен совершенно другой подход. Не филологический, не музыкальный. А человеческий — простой и понятный.
— Знаешь, Козлов, — сказал он доверительным тоном, наклоняясь к мальчику. — В истории музыки были великие певцы. Их голоса знал весь мир. Один из них — Иван Козловский. Это был тенор с уникальным голосом. Он пел так, что залы замирали, что люди плакали от красоты. Но знаешь, в чём был его главный секрет?
— В чём? — насторожился Коля, услышав свою фамилию. В его голове уже начала зарождаться какая-то странная мысль, похожая на смутную надежду.
— Он не перекрикивал оркестр. Он звучал над ним. Легко, красиво, без надрыва. И слава его гремела на весь мир. Его имя знали все — от царей до крестьян. А ты… — Антон Сергеевич помолчал, подбирая слова помягче, но понятнее. — А ты, Козлов, если будешь так петь, у соседей люстры падать будут.
Коля обиженно надул губы ещё сильнее. Он начал понимать, что учитель его не хвалит, а это было непривычно и неприятно.
— Ну и что, — буркнул он. — Может, я тоже стану знаменитым. Буду петь на стадионах. Соберу сто тысяч человек, и они будут орать вместе со мной. Как на рок-концерте.
— На стадионах поют под фонограмму, — мягко заметил учитель. — Да и рок-музыканты, знаешь ли, тоже учатся вокалу. А живой звук требует культуры. В общем, Козлов, я хочу сказать тебе прямо, без обиняков, по-мужски: слава Ивана Козловского тебе не светит.
Коля Козлов, ученик шестого «А», известный всему классу хохотун, гордость родительского комитета по части хулиганства, вдруг замер. Он повернул голову набок, как собака, услышавшая непонятный звук из холодильника. В его глазах отразилась работа мысли — работа тяжёлая, скрипучая, как старые механизмы часов, которые завели в первый раз за сто лет.
— Как это? — переспросил он, нахмурив лоб. — Не светит? Это в смысле, не будет?
— Именно. Не будет у тебя такой славы. Забудь про это.
Коля помолчал секунд пять, переваривая информацию. Потом лицо его просветлело. Медленно, как восходящее солнце над пасмурным горизонтом, на его физиономии появилось выражение гениального озарения. Он открыл рот и выпалил с искренним, абсолютным, детским удивлением — таким искренним, что оно могло растопить сердце любого циника:
— А что, Иван Козловский пел громче, чем я?
Антон Сергеевич открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Он хотел сказать что-то умное про тембр, резонанс, акустику, культуру вокала и то, что слава измеряется не децибелами. Он хотел объяснить, что громкость — это не главное, а главное — это душа, проникновение, умение донести чувство. Но слова застряли в горле, как пробка в узком горлышке.
Вместо этого из его горла вырвался звук. Сначала тихий, похожий на всхлип. Потом громче, похожий на кудахтанье. Потом Антон Сергеевич засмеялся. Он смеялся так, что с его носа упали очки, упали прямо на клавиши рояля, издав жалобный звон. Он смеялся так, что рояль «Красный Октябрь» одобрительно задребезжал всеми своими западающими клавишами, словно тоже понял шутку. Он смеялся так, что на глазах выступили слёзы, а из соседнего кабинета прибежала уборщица тётя Зина с вопросом: «Кому плохо? Скорую вызвать?»
— Что вы смеётесь? — обиделся Коля, чувствуя, что его не понимают. — Я серьёзно спрашиваю! Вы же сами сказали, что у него слава, а у меня нет. Значит, он громче пел, раз его все запомнили? Если он не громче, то почему ему слава, а мне нет? Это несправедливо!
Антон Сергеевич вытер слёзы, выступившие от смеха, снял платочек, который лежал на рояле, промокнул глаза и похлопал Колю по плечу. Он смотрел на этого мальчишку и понимал, что спорить бесполезно. Это была другая вселенная, другие законы физики, другая логика.
— Иди, Козлов, — сказал он, всё ещё всхлипывая от смеха. — Иди. Утешься тем, что громче тебя в этой школе не поёт никто. Это твоя слава. Местного масштаба, но слава. Ты — самый громкий в школе. Запиши это в дневник, если хочешь.
Коля встал, поправил джинсы, зачем-то почесал затылок и, не понимая до конца, обижаться ему или гордиться, направился к двери. В дверях он обернулся, прищурил один глаз и спросил:
— А этот ваш Козловский — он вообще где живёт? Я хочу с ним встретиться и устроить соревнование. Кто кого переорёт. Пусть приходит со своим оркестром, я и оркестр переорю.
Антон Сергеевич глубоко вздохнул, взял со стола графин с водой, налил себе полный стакан, выпил залпом и только потом сказал:
— Он умер, Козлов. Иван Семёнович Козловский умер в тысяча девятьсот девяносто третьем году.
Коля задумался. В его голове происходила сложная работа, сравнимая с разгадкой шифра Энигмы. Потом он глубокомысленно изрёк, кивнув сам себе:
— Ну, значит, я теперь самый громкий из всех Козловских. Кто ещё остался?
И дверь за ним закрылась.
Антон Сергеевич ещё долго сидел за роялем, перебирая клавиши — сначала одну, потом другую, потом пытаясь сыграть что-то из Чайковского. Но пальцы не слушались, потому что они дрожали от смеха. Он так и не смог успокоиться до конца урока. А когда в кабинет заглянула завуч и спросила, почему у него такой красный нос, он ответил: «Аллергия. На таланты».
После уроков Коля Козлов вышел в коридор, где его ждали приятели — Пашка Сидоров и Лёха Гребенкин. Они курили в туалете, но быстро вышли, когда услышали, что Коля идёт, потому что Коля мог рассказать что-нибудь интересное.
— Ну чё, влетело тебе от музона? — спросил Пашка, жуя жвачку и выплёвывая её в урну мимо.
— Да нет, — гордо ответил Коля, задрав нос. — Учитель сказал, что я громче всех в школе. И даже какого-то знаменитого певца Козловского я громче.
— Серьёзно? — удивился Лёха, который был тихим и робким и всегда завидовал Колиной наглости.
— Абсолютно. Сказал, слава Козловского мне не светит, потому что Козловский был тихий. А я — громкий. Самый громкий среди Козловских. Можно сказать, рекордсмен.
И он, задрав нос и раскинув руки, как крылья, пошёл по коридору, насвистывая себе под нос — громко, фальшиво, но с огромным удовольствием и самодовольством. Он свистел мелодию «Дорогою добра», превратив её в бравурный марш, под который хочется идти в атаку. Встречные первоклассники шарахались от него в стороны, а старшеклассники уважительно кивали — они слышали этот рёв из кабинета музыки и уже знали, что сегодня произошло нечто историческое.
За поворотом Коля столкнулся с Мишей Слоновым. Тот, увидев Колю, инстинктивно сжался, прижался к стене и закрыл лицо учебником, будто это могло сделать его невидимым.
— Эй, Слонов! — окликнул его Коля, останавливаясь и заслоняя проход.
Миша побледнел так, что стал почти такого же цвета, как стена за его спиной.
— Ты это… — Коля замялся, подыскивая слова. — Ты пой сегодня так же тихо, как всегда. Даже тише. Потому что если ты будешь петь громче, чем обычно, то моя слава самого громкого в школе будет под угрозой. Понял?
Миша кивнул, не веря своему счастью. Получалось, что его тихое, неслышное пение теперь было не недостатком, а достоинством. Оно не угрожало Колиному рекорду.
— Понял, — прошептал Миша, почти без звука.
— То-то, — сказал Коля и хлопнул его по плечу. Хлопнул довольно больно, но искренне, по-дружески. Потом развернулся и пошёл дальше, оставив Мишу в полном недоумении.
Миша Слонов постоял ещё минуту, потом убрал учебник от лица и медленно пошёл в сторону раздевалки. На душе у него было странно. Он и раньше знал, что поёт плохо, но сегодня впервые понял, что это может быть кому-то нужно. Пусть даже для того, чтобы кто-то другой считал себя самым громким. Это было маленькое, неуклюжее, но теплоё чувство. Он даже улыбнулся — первый раз за весь день.
Антон Сергеевич в тот вечер пришёл домой, сел за свой старенький пианино «Аккорд», которое стояло в комнате, и сыграл всю «Дорогою добра» от начала до конца. Сыграл правильно, красиво, с чувством. А потом тихо, почти шёпотом, пропел её сам — так, как учили в консерватории. И на душе у него стало легче. Он вдруг понял, что в этом и есть настоящая музыка — не в громкости, не в соревнованиях, а в том, чтобы услышать себя и не бояться быть тихим.
Но Коля Козлов об этом не узнал. Он уже сидел дома, ужинал макароны с сосиской и громко, на весь дом, напевал что-то из рекламы чипсов. Сосед снизу постучал по батарее. Коля постучал в ответ — ещё громче. И заснул с чувством глубокого удовлетворения.
Он был самым громким. И пока что его это устраивало.
Конец.
