Шум дождя по жестяному козырьку над крыльцом звучал как картечь, рассыпающаяся по пустому гробу. Хьюи Кэмпбелл стоял, вжавшись плечами в дверной косяк захудалой квартиры где-то в Куинсе, и смотрел, как Билли Бутчер вытряхивает из своего плаща на бетонный пол целую лужу. Вода была грязной, с бурыми разводами, которые Хьюи предпочитал не опознавать.
Бутчер не произнес ни слова с того момента, как появился на пороге сорок минут назад. Он просто прошел внутрь, оставляя мокрые следы, и теперь стоял посреди пустой гостиной, где из мебели были только колченогий стол, три складных стула и лампа без абажура, бросающая на облупленные стены резкие геометрические тени. Лампа гудела, как трансформаторная будка. На столе лежала карта города с алыми крестиками, расставленными нервной, злой рукой. Хьюи знал эту руку.
— Ты дверь не запер, — сказал наконец Бутчер. Его голос был низким, с той самой усталой хрипотцой, которая появлялась после очередного провала, а провалы у них случались часто. Слишком часто.
— Я тебя ждал, — ответил Хьюи, понимая, как жалко это звучит. Как признание.
Бутчер медленно поднял голову. Свет лампы выхватил из темноты его лицо — тяжелую челюсть, покрытую темной щетиной, которая за последнюю неделю стала гуще и словно жестче, глубокие складки у рта, запавшие глаза, в которых тлел тот самый опасный, непредсказуемый огонь. Огонь, который Хьюи когда-то принял за праведный гнев, а теперь все чаще узнавал в нем обыкновенное, пожирающее само себя безумие. Под левым глазом Бутчера расплывался свежий кровоподтек, разукрашенный в оттенки баклажана и старого золота.
— Ждал, — повторил Бутчер, растягивая слово так, что оно приобрело почти издевательский оттенок. Он снял плащ, небрежно швырнул его на один из стульев и остался в своей неизменной гавайской рубашке. Сегодня она была темно-синей, с желтыми пальмами. Одна пальма была порвана на плече, и в прорехе виднелся край багрового, воспаленного шрама. — И чего же ты ждал, Хьюи? Нового плана? Чуда? Или, может, — он хмыкнул, — моего благословения?
Хьюи вздрогнул. Слово «благословение» в устах Бутчера прозвучало почти непристойно. Он шагнул вперед, в круг света, и теперь они стояли друг напротив друга, как два стрелка на пыльной улице из вестерна, только оружием были не револьверы, а слова, взгляды и многолетняя, пропитанная кровью, взаимозависимость.
— Я ждал, чтобы убедиться, что ты жив, — тихо сказал Хьюи. Его собственный голос показался ему чужим, более твердым, чем он ожидал. — После того, что случилось в башне Воут, после Хоумлендера… Эм-Эм говорила, ты просто исчез. Ни звонка, ни сообщения.
— А должен был? — Бутчер обошел стол, его движения были плавными, звериными, полными сдерживаемой угрозы. Он оказался слишком близко. Хьюи учуял запах: виски, табак, ржавый металлический запах засохшей крови и что-то еще, что-то базовое, первобытное, от чего у него всегда слабели колени. — Мы с тобой, кажется, обговорили все еще там. Каждый сам за себя. Никаких команд. Никаких «мы». Не так ли?
Так. Именно так Бутчер и сказал, когда платформа, на которой они стояли, начала крениться, а в ушах еще звенело от ультразвукового крика. «Беги, мать твою. Сам. Я сказал — сам!» Хьюи тогда не побежал. Он вцепился в рукав кожаного плаща мертвой хваткой и фактически вытащил оглушенного, матерившегося вполголоса Бутчера на аварийную лестницу. Он до сих пор помнил, как напряглись мышцы под его пальцами, помнил тяжесть чужого тела и секундную, почти неуловимую капитуляцию в этом теле, прежде чем Бутчер снова собрался в сжатую пружину.
— Я скучал по тебе, — сказал Хьюи. Просто. Без вызова, без ожидания ответа. Он сказал это так же, как сказал бы «дождь идет». Констатация факта. Факта, который изнурял его последние несколько недель, превращая каждую бессонную ночь в пытку этим дурацким, нежизнеспособным ожиданием.
Реакция Бутчера была мгновенной, как змеиный бросок. Он схватил Хьюи за воротник его клетчатой рубашки, рывком притянул к себе. Их лица оказались на одном уровне. Глаза Бутчера, темные, полные какой-то яростной, направленной внутрь боли, впились в глаза Хьюи.
— Зачем? — прошипел он. В его голосе не было угрозы, только почти научное любопытство, от которого кровь стыла в жилах. — Зачем ты это делаешь? Зачем ты снова здесь? Ты же видел, во что я превращаюсь. Видел, что́ я сделал. Видел, на что я готов пойти. Ты умный парень, Хьюи, всегда был умным. Так объясни мне, какого хрена самый, блядь, нормальный человек в этом гребаном городе продолжает путаться под ногами у ходячей катастрофы? А?
Хьюи не мог дышать. Воротник давил на горло, но дело было не в этом. Дело было в этой близости, которая одновременно и пугала, и была единственным местом в мире, где он чувствовал себя по-настоящему живым. Он поднял руки и сжал запястье Бутчера. Не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать. Кожа Бутчера была ледяной, несмотря на духоту в комнате.
— Потому что, — голос Хьюи сорвался на хрип, но он продолжил, глядя прямо в бездну, зияющую в глазах напротив, — когда Робин погибла… мой мир разбился на миллион осколков. И я думал, что никогда, никогда больше не увижу в этих осколках ничего, кроме отражения ее крови. Но потом появился ты. Не спаситель. Не герой. Ты. Со всей твоей злобой, с твоей грязью, с твоей чертовой ухмылочкой и твоей проклятой войной. И ты дал мне цель. Ты дал мне злость. А потом, как-то незаметно, ты перестал быть просто инструментом. Ты стал… ты стал причиной, по которой я вообще продолжаю дышать, Билли. И я знаю, что это неправильно, знаю, что это больно, знаю, что это сломает меня похлеще любого супер-ублюдка. Но ничего не могу с этим поделать. Ты — все, что у меня осталось.
Последние слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Хьюи чувствовал, как дрожит каждый мускул в теле Бутчера. Эта дрожь была настолько мелкой и напряженной, что напоминала вибрацию оголенного провода под высоким напряжением. Бутчер смотрел на него, не мигая. Что-то происходило в его глазах, какая-то страшная внутренняя борьба, которую Хьюи наблюдал лишь пару раз, в моменты, когда Бутчер стоял на грани между поступком, после которого он бы окончательно себя потерял, и шагом назад, к тому сложному, полуживому состоянию, которое он называл своей жизнью.
А потом Бутчер его поцеловал.
Это не было нежно. Это было похоже на нападение. Его рот был жестким, требовательным, с привкусом дешевого алкоголя и крови из треснувшей губы. Одна его рука все еще сжимала воротник Хьюи, а другая легла на затылок, зарываясь пальцами в волосы, сжимая их у самых корней, фиксируя голову на месте. Это был поцелуй-наказание, поцелуй-приговор. Но в нем была и какая-то отчаянная, слепая потребность, которая прорывалась сквозь грубость, как росток сквозь асфальт. Хьюи ответил с такой готовностью, которая его самого ужаснула. Он вцепился в плечи Бутчера, чувствуя, как под его пальцами перекатываются тугие мышцы, как вибрирует его тело, ощущая жар, исходящий от него, несмотря на холод кожи.
Бутчер оторвался от него так же резко, как и начал. Он оттолкнул Хьюи, и тот, споткнувшись о ножку стола, схватился за столешницу, чтобы не упасть. Грудь вздымалась, словно после долгого бега. Бутчер отвернулся, запустил пятерню в свои волосы, взъерошив их еще больше. Его силуэт на фоне голой стены с облупившейся краской выглядел монументально и бесконечно одиноко.
— Не надо, — выдавил он из себя. Кулак его ударил в стену, оставив в штукатурке вмятину. — Не делай этого со мной, парень. Не вешай на меня свои надежды. Я не твой гребаный проект по спасению. Я не то, что можно починить.
— Я и не пытаюсь тебя чинить! — воскликнул Хьюи, отталкиваясь от стола. Гнев, чистый, праведный гнев, который он впервые в жизни не боялся направить на Бутчера, закипал в нем. — Я просто хочу быть рядом, идиот ты чертов! Рядом! Не над тобой, не под тобой, а рядом! Как равный. Почему тебе так трудно в это поверить?
— Потому что равных у меня не бывает! — взревел Бутчер, резко разворачиваясь. В свете лампы его шрам на лице казался глубже, темнее. — Есть только оружие, которое я использую, и цели, которые я уничтожаю! Это все, что я умею, Хьюи! У меня нет другого способа… быть. Пойми ты это своей светлой башкой! Я прихожу в чью-то жизнь, и эта жизнь превращается в зону боевых действий. Посмотри на себя! Ты был обычным продавцом электроники! А теперь что? Ты убиваешь людей! Ты стал соучастником пыток! Ты шантажируешь, врешь, предаешь! И кто тебя этому научил, а? Кто тебя сломал и собрал заново, только уже с бракованными деталями?
— Собрал — да. Но не сломал, — Хьюи говорил, тщательно выговаривая каждое слово, подходя ближе. Теперь он сам вторгался в личное пространство Бутчера. — Ломали меня другие — в костюме и с плащом. А ты… ты показал мне правду. Уродливую, страшную, но правду. Ты научил меня не сдаваться. Ты научил меня, что можно бояться до усрачки, но все равно делать то, что должен. И если для тебя я стал соучастником и убийцей, то ты даже не представляешь, кем стал для меня ты. Ты — мой якорь, Билли. Мой ориентир в этом аду. И если ты пытаешься меня оттолкнуть, потому что думаешь, что спасаешь меня… заткнись и просто прекрати.
Он стоял сейчас прямо перед ним, запрокинув голову, чтобы смотреть в эти опасные, темные глаза. Хьюи дрожал, но не отступал. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — не холодной и пустой, а звенящей, плотной, наполненной тем, что было сказано и что не требовало больше слов.
Бутчер смотрел на него сверху вниз. Выражение его лица менялось медленно, словно таял ледник. Гнев уступал место растерянности, растерянность — той самой усталости, которая была его вечным, самым верным спутником. Он медленно, очень медленно поднял руку. Кончики его пальцев, грубые, в мелких шрамах и ссадинах, коснулись скулы Хьюи. Это прикосновение было настолько контрастным с предыдущей грубостью, настолько нерешительным и почти благоговейным, что у Хьюи перехватило дыхание.
— Ты — ходячая катастрофа почище меня, — сказал Бутчер севшим голосом. — Ты даже не представляешь, во что ввязываешься.
— Представляю, — прошептал Хьюи. — И я именно там и хочу быть.
Что-то сдвинулось в атмосфере комнаты. Невидимый груз, который Бутчер таскал на своих плечах вечность, на секунду словно стал легче. Он не улыбнулся, нет. Бутчер вообще редко улыбался по-настоящему, искренне. Но жесткая линия его рта смягчилась, а в глазах промелькнуло что-то похожее на обреченное, скорбное принятие. Принятие того факта, что этот щуплый парень со смешной фамилией, этот бывший продавец Hi-Fi оборудования, который когда-то боялся собственной тени, стал единственным человеком во всем проклятом мире, способным пробить его броню.
Бутчер тяжело вздохнул. Он наклонился, уперся лбом в лоб Хьюи, закрыл глаза. Так они простояли, наверное, целую минуту. Дождь за окном сменил ритм, теперь он барабанил по козырьку реже, но тяжелее, капли падали, словно кто-то швырял в жесть мелкие камешки. Гул лампы смешивался со звуком их дыхания.
— Мне нужно выпить, — наконец произнес Бутчер, не открывая глаз. — И нам нужно поговорить. О деле.
Хьюи чуть отстранился, кивнул. Он понимал. Это был их способ. За всеми этими высокими словами, за признаниями, которые давались с кровью и мясом, всегда стояла работа. Грязная, опасная, бесконечная работа, которая и свела их вместе, и была единственным языком, который Бутчер понимал в совершенстве. Говорить о чувствах было непозволительной роскошью, но говорить о деле, планировать, просчитывать риски — это было то, что возвращало их на твердую, хоть и залитую чьей-то кровью, почву.
Бутчер отошел к шкафчику в углу, где, как он знал, Хьюи держал запасы. Достал бутылку бурбона, два стакана. Плеснул обоим на два пальца, игнорируя тот факт, что стаканы были из-под горчицы с отбитыми краями. Один протянул Хьюи, второй взял себе, залпом осушил, даже не поморщившись.
— Есть информация, — начал он деловым тоном, который резко контрастировал с той бурей, что бушевала здесь минуту назад. — Наша старая знакомая, Вэлори Эштон, знаешь такую? Оказывается, она не просто так развлекалась с перепрограммированием мозгов. У нее был спонсор в Воуте. Тот самый отдел, который разрабатывает сыворотку V в новом, нано-исполнении.
Хьюи сел на один из скрипучих стульев, сделал глоток. Бурбон обжег горло, приятным теплом разлился в желудке, возвращая к реальности. Он слушал Бутчера, следил за тем, как его большие руки чертят по карте новые маршруты, обводят здания, рисуют стрелки. В этом была странная, извращенная магия их отношений. Только что они стояли на краю пропасти, готовые либо шагнуть в нее вместе, либо столкнуть друг друга вниз, и вдруг снова превратились в ту самую сыгранную, смертоносную команду. Но Хьюи знал, что сегодня что-то изменилось. Трещина в броне Бутчера, которую он годами пытался залатать сваркой из злости и мести, наконец-то дала ростку жизни внутри пробиться наружу.
Они проработали над планом почти до рассвета. Серый, промозглый свет начал просачиваться сквозь немытые окна, когда Бутчер, наконец, откинулся на спинку стула, потирая воспаленные глаза. Хьюи сидел напротив, такой же измотанный, но с чувством странного, умиротворенного удовлетворения. Бутчер взглянул на него поверх своего пустого стакана, и в этом взгляде больше не было ни угрозы, ни желания ранить. Там была только тихая, безмолвная благодарность и та самая, пугающая его самого зависимость.
— Тебе надо поспать, — сказал Бутчер. — У тебя глаза красные, как у кролика. Операция завтра в полночь, ты должен быть в форме.
— Останешься? — спросил Хьюи, пытаясь, чтобы его голос звучал нейтрально, не требовательно.
Бутчер помолчал. Он посмотрел на жесткий диван, обитый дерматином, который служил Хьюи кроватью, потом на дверь, потом снова на Хьюи. Ответ, который раздался, был полон того самого черного юмора, который был его второй натурой.
— Диван, конечно, дерьмовый. Но я спал и на худших поверхностях. Подвинься, что ли.
И Хьюи подвинулся. А через несколько минут, когда Бутчер, не раздеваясь, рухнул на диван, мгновенно провалившись в тяжелый, как наркоз, сон без сновидений, Хьюи накрыл его старым пледом. Бутчер не проснулся, даже не пошевелился. Только его дыхание стало глубже, спокойнее. Хьюи позволил себе минутную слабость — он сел на пол рядом с диваном, привалившись спиной к его деревянному подлокотнику. Он чувствовал тепло тела Бутчера даже сквозь плед и плащ, чувствовал ритм его сердца, который словно передавался через шаткую конструкцию дивана.
За окном начинался новый день. Серый, холодный, полный опасностей и невыполнимых миссий. Но в этой убогой комнате, в этом грязном районе, в компании самого сложного и опасного человека, которого он когда-либо знал, Хьюи вдруг почувствовал то, что не чувствовал уже очень давно. Спокойствие.
Ведь что бы ни случилось завтра, какая бы тварь в плаще или без ни ждала их в темных переулках, у него снова была причина. У них снова была команда. И ни один из них больше не был по-настоящему один. Бутчер, его невыносимый, грубый, сломанный и до безумия отважный Бутчер, пусть и неосознанно, но выбрал остаться. А это было больше, чем любое признание в любви, которое Хьюи мог себе вообразить. Это был якорь, брошенный в самое сердце их безумной, бессмысленной войны. И пока этот якорь держит, у них есть шанс.
Хьюи закрыл глаза, чувствуя спиной успокаивающую тяжесть спящего мужчины. Он знал, что это ненадолго. Что Бутчер проснется, разбудит его своим обычным «Подъем, спать будешь на том свете», и снова станет колючим, властным, невыносимым. Но теперь Хьюи знал и другое. Он знал вкус его губ. Знал, как учащается его пульс, когда он слышит «я скучал». Знал, что за маской безжалостного вершителя правосудия скрывается человек, который тоже устал, тоже хочет простого тепла, но совершенно не умеет его ни просить, ни принимать. Их связь была изломанной, болезненной, построенной на костях врагов, но она была настоящей. Самой настоящей вещью в мире фальшивых героев и продажных улыбок.
И этого было более чем достаточно.
