Закат над Найт-Сити всегда был грязным. Небо не темнело — оно набухало кровью, смешанной с неоном и смогом, пока последний оранжевый луч не тонул в кислотной дымке. С верхних ярусов Уэстбрука, где воздух еще хоть как-то фильтровался, это выглядело почти эпически. Но внизу, в сточных канавах Санто-Доминго или на выжженных пустырях за чертой города, закат просто означал начало очередной долгой ночи, полной выстрелов и безмолвной возни крыс.
Алексей «Морок» Волков прислонился плечом к грязной стеклобетонной стене заброшенной АЗС, служившей ему временной базой. Закат он не видел. Его оптика, грубый военный имплант советского образца, временно отключилась — перегрев после стычки с Мальстрёмом давал о себе знать. Перед внутренним взором висела лишь диагностическая строка: «НСША: синхронизация… ошибка 404». Он раздраженно моргнул, прогоняя системное сообщение, и потер переносицу. НСША. Эти четыре буквы жгли затылок похлеще перегретого нейропроцессора уже вторую неделю.
Не Существующее Соединение Штатов Америки.
Осколок империи, медленно гниющий на восточном побережье континента. Найт-Сити, вольный город, формально находился на территории Северной Калифорнии, но юрисдикция НСША сюда едва дотягивалась. Скорее, это была тень, призрак былого величия, которую местные корпорации лишь терпели. Для большинства жителей Найт-Сити НСША было чем-то вроде древнего мифа — местом, откуда прибывали обнищавшие ветераны Четвертой Корпоративной войны или потертые дипломаты с пустыми обещаниями. Но для Морока, бывшего военного инженера, НСША было личным делом. Местом, где он оставил свою честь, свою семью и свою человечность.
Закончив самодиагностику, Волков активировал оптику вручную. Мир расцвел интерфейсными метками. Где-то на периферии визора, приглушенно, мигала отметка входящего сообщения. Отправитель: Виктор Вектор. Риппердок, один из немногих, кому Морок доверял.
«Заходи. Есть то, что тебе нужно. И кое-кто, кто хочет тебя видеть. Он из НСША».
Последнее слово Вик прописал заглавными, прекрасно зная, что это сработает как триггер. И Морок, ругнувшись сквозь зубы, двинулся в сторону Уотсона.
Клиника Виктора пахла антисептиком, озоном от работающих ионизаторов и едва уловимым запахом старой крови, въевшимся в бетон. Это был подвальный бункер, заставленный креслами для кибермодификации, под завязку набитый инструментами, которые в НСША сочли бы военным преступлением из-за отсутствия лицензии, а здесь, в Найт-Сити, это был просто вторник.
Вик, стареющий мужчина с усталыми, все понимающими глазами, кивнул Мороку на боковое кресло, где уже сидел незнакомец. Тот был одет в гражданское, но выправка выдавала военного с головой. Идеально прямая спина, цепкий взгляд, короткий ежик седых волос. И, что самое главное — эмблема на лацкане неприметной куртки. Старый, потускневший орел НСША, сжимающий в когтях не стрелы, а микрочип и шестеренку. Символ Корпуса Военных Инженеров, давно расформированного.
— Алексей Волков, — произнес незнакомец негромко, и голос его прозвучал сухо, как шелест наждачной бумаги. — Бывший старший техник-оператор мобильной бронетанковой группы «Буря». Позывной «Морок». Не виделись с тобой со времен Инцидента в Чикаго.
Морок замер на полпути. Чикаго. Слово, которое он сам себе запретил произносить. Битва, которая не значилась ни в одной официальной хронике, но которая сломала его окончательно. Танки «Миротворцы» НСША шли против дронов «Милитеха», а пехота горела в руинах некогда великого города. Именно там он потерял свой взвод и получил кибернетический позвоночник, который сейчас поддерживал его тело.
— Полковник Роджерс, — медленно, словно вытаскивая из глубин заржавевшей памяти, произнес Морок. — Вы должны быть мертвы. Вас комиссовали еще до моего дезертирства.
— Как видишь, — Роджерс развел руками, и в этом жесте сквозила невообразимая усталость. — Доживаю свой век здесь, на Западном побережье. Бумажная работа, консультации по безопасности. НСША уже не та, Волков. Огромный бюрократический механизм, который пожирает сам себя. Но иногда даже этот дряхлый зверь огрызается. И я здесь, потому что твой уникальный набор навыков снова понадобился Родине.
— У меня нет Родины, — отрезал Морок. — Есть городской идентификатор и счет в банке, который кормит меня хреново, но стабильно.
— Речь о твоей дочери, Волков.
В комнате повисла тишина, которую нарушал лишь гул серверов за стеной. Морок почувствовал, как искусственные нейроны в позвоночнике взвыли от резкого выброса кортизола. Его правая рука, кибернетизированная по локоть, сжалась в кулак с отчетливым скрежетом сервоприводов.
— Катя мертва, — сказал он безжизненно. — Она погибла при бомбежке Вашингтона десять лет назад. Мне прислали подтверждение ДНК.
— Фальшивка, — спокойно парировал полковник, доставая из внутреннего кармана планшет. Экран засветился мягким светом, являя документы с грифами Департамента Внутренних Дел НСША. — Твоя жена действительно погибла. Прими мои запоздалые соболезнования. Но Катю успели эвакуировать. Секретный проект «Колыбель». НСША искало способы создания идеальных операторов для новых систем вооружения. Детей с высоким генетическим потенциалом, особенно потомков военных инженеров, забирали в закрытые интернаты. Твоя дочь — одна из лучших. Её нейропластичность позволяет ей пилотировать не просто дронов, а целые батальоны. Но «Колыбель» вышла из-под контроля.
Виктор, молча слушавший разговор, присвистнул. Он уже видел подобное. Корпоративные эксперименты над детьми, «Арасакой» или «Биотехникой» — обычное дело. Но чтобы само правительство НСША… Впрочем, чему удивляться. Государство, потерявшее все, цеплялось за любые методы.
— Где она? — спросил Морок, и его голос дал трещину, которую не могли скрыть даже вокодеры.
— В комплексе «Нексус», в Аризоне, — Роджерс положил планшет на колени. — Официально — это законсервированная военная база НСША. Неофициально — тюрьма для самых ценных активов, которых не смогли утилизировать. После того как проект закрыли, детей не распустили по домам. Их оставили в криокапсулах, законсервированными. Ждали, когда технологии позволят выжать из них максимум. Но теперь ситуация изменилась. До меня дошли сведения, что «Милитех» пронюхал о «Колыбели». Они хотят выкрасть активы и либо перепродать «Арасаке», либо использовать в своих разработках. НСША не может допустить утечки. Штурм базы своими силами чреват полным провалом — утечка данных о проекте уничтожит остатки дипломатического имиджа. Поэтому нужен ты. Не как солдат. Как отец. И как лучший специалист по системам безопасности Советской эпохи, на которых построен «Нексус».
Дорога заняла четверо суток. Морок выехал из Найт-Сити на старой «Мизутани Шион», забитой аппаратурой доверху. Пустыня встречала его бескрайними оранжевыми дюнами, изредка пронзенными остовами небоскребов — кладбищем Американской Мечты. Это была территория Свободных Штатов, дикая земля, где банды пустынных кочевников охотились на рейдеров, а связь ловилась через спутники, которым было плевать на твой паспорт.
Он проезжал мимо заброшенных городков, где на стенах еще висели выцветшие обещания НСША: «Безопасность всем». Сейчас эти лозунги выглядели как черный юмор. Страна проиграла войну не столько корпорациям, сколько самой себе. Коррупция разъела армию, а армия разъела остатки гражданского общества. Единственное, что у НСША осталось, — это призраки. Призраки мощи, призраки чести и призраки пропавших детей.
На подъезде к Аризоне пейзаж изменился. Пустыня стала ровной, как стол, и на ее краю, словно мираж, возникли очертания «Нексуса». База была построена по принципу советских ЗГВ (заглубленных гарнизонных вкопанных сооружений). Морок знал эти проекты наизусть: тяжелые фермы перекрытий, автономные реакторы, система защиты от электромагнитного импульса. Война, которую Советский Союз проиграл еще до его рождения, оставила после себя архитектуру, идеально подходящую для конца света.
Он оставил машину за три километра до периметра. Дальше — только пешком. Солнце палило нещадно, но терморегуляция имплантов работала на пределе, сбрасывая лишнее тепло через радиаторы на спине. Сканер показывал стандартный набор турелей и датчиков движения, питающихся от геотермальной станции. Все работало в пассивном режиме. База казалась спящей.
Взлом внешнего периметра занял полтора часа. Морок не использовал хакерские деки «под ключ». Он работал грубо, по-инженерному: физически вскрыл распределительный щит, замкнул несколько цепей, вызвав ложное срабатывание системы пожаротушения, и под шумок проник внутрь через вентиляционную шахту. Охрана тут, видимо, выродилась в пару скучающих сержантов и старые модели роботов. Это была не боевая база, а склеп.
Внутри пахло пылью и сухим холодом кондиционеров. Коридоры освещались тусклыми аварийными лампами. Морок двигался бесшумно, используя подавитель звука шагов, встроенный в подошвы ботинок. Его вел сигнал — планшет полковника содержал схему уровней. Криохранилище находилось на минус восьмом этаже. Почему-то советские конструкторы всегда прятали все самое ценное глубоко под землей, словно боялись, что небо упадет на головы.
На третьем подземном ярусе его встретили. Это была не охрана, а местная система Искусственного Интеллекта, управлявшая архивом. Ее проекция вспыхнула в воздухе — захламленный, устаревший аватар в виде лысого бюрократа в старомодном костюме. ИИ запнулся на идентификации:
— Субъект: Алексей Волков. Статус: дезертир, предатель Родины. Степень угрозы: критическая. Права доступа: аннулированы.
Прежде чем ИИ успел закончить фразу, Морок выбросил вперед руку с портативной декой, загружая «Ворона» — вирус, который он модифицировал лично под протоколы НСША. Код сработал мгновенно, заполняя эфир цифровым криком. ИИ схлопнулся, оставив после себя запах горелой проводки, но тревога, скорее всего, уже ушла на верхние уровни. Времени было в обрез.
Минуя ярус за ярусом, Морок отбивался от обслуги — пары роботов-уборщиков, переделанных под боевой функционал. Его моноклинок, выскочивший из предплечья, легко рассекал их сервоприводы. Это был танец смерти в полной тишине. Единственное, о чем он думал, — это о лице маленькой девочки с косичками, которое он помнил сквозь годы войны и предательства.
Дверь в криохранилище была герметичной, массивной. Взрывать нельзя — ударная волна могла повредить капсулы. Морок применил лазерный резак, выжигая замок по кругу. Металл плавился, шипел, но поддавался. Когда дверь рухнула внутрь, его встретила стена ледяного пара.
Ряды криокапсул уходили в темноту. Десятки. Стекла заиндевели. Он бежал вдоль рядов, сверяясь с номерами на планшете. ИК-34. ИК-35… ИК-36. Он остановился. Пальцы дрогнули, стирая иней. Под толстым стеклом лежала девушка. Не ребенок. Шестнадцать лет, может, чуть больше. Черты лица — острые, материнские, но разрез глаз — его. Волосы, заплетенные в сложный пучок для криосна, были русыми с рыжиной. Она выглядела как фарфоровая кукла, погруженная в вечный сон.
Морок активировал протокол разморозки. Система требовала код доступа НСША высшего уровня. У него его не было. Но у него было знание слабых мест русской инженерии: аварийный сброс, зашитый для случаев полного отказа автоматики. Несколько нажатий в скрытой панели — и капсула зашипела, выравнивая давление. Крышка медленно поползла вверх.
Веки Кати дрогнули. Она закашлялась, из ее легких вырывались облачка пара, и тело сотрясала крупная дрожь. Морок видел, как биопорты на ее висках и позвоночнике, множество разъемов, вживленных для нейрошунтирования, пульсируют мертвенно-бледным светом. Судя по количеству хрома, девочка была превращена в живой процессорный блок.
— Тише, тише… — прошептал Морок, подхватывая ее на руки. Она была невесомой. — Катя… это я, папа. Папа пришел за тобой.
Ее глаза сфокусировались не сразу. Радужки были неестественно яркими, с вертикальными полосками данных — признак военных нейроимплантов. Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было ни узнавания, ни радости. Только пустота и холод, сравнимый с холодом капсулы.
— Идентификатор «Отец» не обнаружен в протоколе лояльности, — произнесла она монотонно. — Вы — актив НСША?
Морока словно ударили под дых. Проект «Колыбель» не просто держал детей во сне. Им стерли эмоциональную память, переписав базовые директивы личности. Она не видела в нем отца, потому что не знала этого слова в его истинном, человеческом значении. Для систем НСША она была всего лишь серийным номером ИК-36. Она попыталась встать, ее тело двигалось механически, словно конечностями управлял не мозг, а удаленный оператор. Она огляделась вокруг, сканируя помещение, выискивая цели.
— Катя, посмотри на меня, — Морок удержал ее за плечи, стараясь не смотреть на то, как под тонкой кожей перекатываются сервоприводы. — Мы уходим отсюда. Мы возвращаемся домой.
— Дом — это казарма проекта «Колыбель». Текущее местоположение не соответствует заданным параметрам. Я обязана подать сигнал бедствия и дождаться эвакуации кураторами НСША.
— Нет! — рявкнул он, и эхо разнеслось под сводами бункера. На мгновение в ее глазах вспыхнуло что-то, какая-то искра, похожая на испуг. Он рванул рукав ее комбинезона, оголяя вживленный в предплечье передатчик «свой-чужой». Мгновение — и он прижал руку к металлическому краю капсулы, заземляя остаточный заряд. Разряд деактивировал передатчик. Катя дернулась, из ее рта вырвался короткий, лающий звук — не крик, системная ошибка, сбой в цепи управления.
Воспользовавшись ее дезориентацией, Морок поднял ее на ноги. — Я знаю, ты меня не помнишь. Но ты видишь сны?
Вопрос застал ее врасплох. Она замерла, ее процессы обработки данных, видимо, буксовали.
— Сны не имеют тактической ценности, — но голос звучал менее уверенно.
— Каждую ночь тебе снится поле. Не выжженная пустыня, а зеленое поле с желтыми цветами. И качели. Старые, скрипучие качели из дерева. Это было в Вирджинии, до того, как они пришли. Тебе было четыре года. Мы катали тебя с мамой. Ты смеялась. Ты смеялась так, что даже птицы замолкали, слушая.
Он врал. Или, возможно, не врал, а желал, чтобы так было. Но он вкладывал в этот вымысел всю свою тоску по утраченной жизни, которую НСША украло у них двоих. И это подействовало. Потому что протоколы лояльности НСША не объясняли, что делать с данными, приходящими не через нейрочип, а через душу. По ее щеке скатилась единственная слеза — влага, которую не учли в расчетах сухого пайка для криозаключенных. Она плакала не потому, что вспомнила. А потому, что ее тело помнило, даже если разум был зачищен.
Он взял ее за руку. Холодную, с металлическими сочленениями пальцев. И повел прочь из усыпальницы мертвых детей. За их спинами угасали огни капсул, а где-то наверху уже ревели сирены, поднятые по тревоге.
Обратный путь был боем. НСША, несмотря на свою государственную немощь, все еще умело защищать свои грязные тайны. Они бросили за ними два отряда «Лобо» — тяжелой пехоты в экзоскелетах, оставшихся еще со времен Войны за Объединение. Морок тащил дочь через технические туннели, отстреливаясь из всего, что стреляло. Катя не помогала — она все еще была в ступоре, но шла за ним, повинуясь не приказам, а какому-то древнему, биологическому эху.
На поверхности их ждала засада. Черный броневик с эмблемой НСША перегородил выезд. Из него вышел полковник Роджерс, но теперь на нем была полевая форма. Его лицо было жестким, лишенным всякой человечности, которую он имитировал в клинике Виктора.
— Волков, ты сделал глупость, — крикнул он, перекрикивая ветер пустыни. — Ты думаешь, это спасение? Ты думаешь, я послал тебя сюда из-за отцовских чувств? Разработка «Колыбели» была продана «Цзынь Кан» год назад. Но китайцы требуют рабочий образец нейропластичности твоей дочери. Ты должен был привезти ее мне, а я бы убедил тебя, что это на благо НСША. Она — товар.
Морок поставил Катю за собой. Пустыня гудела от напряжения.
— НСША умерло, полковник, — тихо сказал Алексей, и его голос слился с воем ветра. — Вы просто кучка стервятников, делящих труп. Но моя дочь не достанется ни вам, ни корпорациям.
— Ты один против целой системы, — усмехнулся Роджерс, поднимая руку, чтобы дать команду на открытие огня.
— Я не один, — вдруг произнесла Катя. Ее голос изменился. Он стал выше, чище, живее.
Морок обернулся и увидел, что ее глаза сияют ярко-синим светом, а с сотен биопортов по всему телу искрятся разряды. Протоколы «свой-чужой», которые он подавил, перезагрузившись, выстроились в новую цепочку. Она не была просто ИК-36. Она была оператором связи. И все дети в криокапсулах были подключены к единой сети. Сейчас, на пороге гибели, она не просто проснулась. Она взяла управление спящей сетью на себя.
Дроны «Лобо», замершие в боевом строю, вдруг дернулись. Их шлемные визоры засветились тем же синим светом. Экзоскелеты Роджерса заскрежетали, суставы заблокировались. Солдаты заорали, пытаясь сорвать с себя шлемы, но было поздно. Сеть «Колыбели», дети-призраки, объединившись, ударили по своим мучителям. Броневик НСША заглох, превратившись в груду бесполезного металла. Роджерс упал на колени, пытаясь сорвать с себя нейрошунт, но короткое замыкание выжгло его моторные функции. Он остался жить…
