Дождь барабанил по окнам «Норы», создавая уютный, убаюкивающий ритм. В гостиной потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стопки книг, разбросанные по потертому ковру. Гермиона, свернувшись калачиком в кресле, рассеянно водила пальцем по строчкам фолианта «Продвинутые рунические схемы в бытовой магии», но мысли её витали далеко за пределами страниц. Прошел почти год после Битвы за Хогвартс, но эхо войны все еще звучало в тишине таких вот вечеров. Слишком многое изменилось, и в то же время многое осталось пугающе прежним.
Рон зашел в гостиную, стряхивая с волос капли дождя. Он вернулся из сада, где помогал отцу чинить заколдованный сарай для метел. Его рубашка прилипла к телу, а веснушчатое лицо раскраснелось от работы и влажного воздуха. Он кинул быстрый взгляд на Гермиону и, как обычно, усмехнулся.
— Ты выглядишь так, будто эта книга вот-вот начнет тебе перечить, — сказал он, плюхаясь на диван напротив и вытягивая длинные ноги. — Гермиона, дай своему мозгу отдохнуть. Он и так работает за троих.
— Кто-то же должен работать, — парировала она беззлобно, но в голосе проскользнула привычная колкость. Она закрыла книгу, заложив палец между страницами в качестве закладки, и посмотрела на него поверх переплета. — Я просто хочу убедиться, что эта рунная цепочка на повышение урожайности не взорвет ваш курятник, как в прошлый раз.
Рон поморщился, вспоминая облако перьев и возмущенное кудахтанье.
— Справедливо. Но все равно, ты уже час сидишь на одной странице. У тебя этот взгляд.
— Какой взгляд? — Гермиона нахмурилась.
— Тот взгляд, когда ты не в книге, а где-то за миллион миль отсюда. В прошлом, наверное. Или в будущем. Трудно понять, — Рон пожал плечами, но его глаза, теплые, голубые, смотрели на неё с несвойственной ему проницательностью.
Гермиона вздохнула и отложила фолиант на столик. Он был прав, черт возьми. Скрывать что-то от Рона становилось все сложнее. Несмотря на его вечную неуклюжесть в словах, он научился читать её настроение, как открытую книгу. И это пугало и успокаивало одновременно.
— Я думала о родителях, — тихо призналась она. — Сегодня годовщина. С тех пор как…
Она не закончила. Слова застряли в горле, острые и болезненные. Годовщина с того дня, как она стерла их память и отправила в Австралию, чтобы спасти от Волан-де-Морта. Год, как она нашла их, сняла чары, но утрата этого времени, предательство, пусть и вынужденное, оставило в их отношениях трещину, которая затягивалась медленно и мучительно.
Рон перестал улыбаться. Он подался вперед, упершись локтями в колени. В комнате стало очень тихо, только дождь барабанил свою бесконечную мелодию.
— Хочешь поговорить об этом? — спросил он. Просто, без дешевого сочувствия, без попытки сразу все исправить.
Это и было тем, за что Гермиона любила его больше всего. Не просто за храбрость или верность, а за эту новую, зарождающуюся способность просто быть рядом, когда слова бессильны. Год после войны не был для них медовым месяцем. Это был год восстановления. Они спотыкались, ссорились из-за глупостей, заново учились быть собой, но уже без войны, которая так долго была их единственным контекстом. Рон работал в «Всевозможных волшебных вредилках» с Джорджем, помогая поднимать бизнес, и это преобразило его. У него появилась ответственность, он стал увереннее, его юмор стал менее защитным и более искренним. А Гермиона… Гермиона металась. Она сдала ЖАБА на все «Превосходно» экстерном, получила предложения о работе из Министерства, Гринготтса и даже из больницы Св. Мунго, но никак не могла выбрать. Каждый раз, когда она брала в руки перо, чтобы подписать контракт, её охватывала паника. Она больше не знала, чего хочет.
— Я не знаю, Рон, — она прикрыла глаза, потирая переносицу. — Дело не только в них. Я чувствую себя… потерянной. Вся моя жизнь была планом. Школа, экзамены, война, выживание. А теперь плана нет. Есть только открытые двери, и я боюсь войти не в ту.
Рон встал и пересек комнату. Вместо того чтобы обнять её или сказать что-то ободряющее, он просто опустился на корточки рядом с её креслом, так что их лица оказались на одном уровне.
— Знаешь, в чем твоя проблема, Гермиона? — тихо спросил он, но в его тоне не было упрека. — Ты думаешь, что выбор — это навсегда. Как будто, если ты начнешь работать в Отделе регулирования магических популяций, то на всю жизнь прикована к столу. Но это не так. Мой брат Билл был банкиром, а теперь ищет сокровища в гробницах. Тонкс была аврором, а стала бы… она стала всем для Люпина. Даже мама, когда дети подросли, начала баловаться изобретением новых заклинаний для стирки.
— Она взорвала половину кухни в прошлом месяце, — невольно улыбнулась Гермиона.
— Именно! И ей плевать. Она счастлива, потому что делает что-то, что заставляет её мозги шевелиться, даже если результат — это пожар. Гермиона, тебе не нужно строить план на пятьдесят лет. Просто выбери то, от чего у тебя загорятся глаза на следующий понедельник.
Гермиона уставилась на него. Это было так просто, так очевидно и так невероятно чуждо её образу мыслей. Но в устах Рона это обрело смысл. Потому что он жил именно так — импульсивно, интуитивно, совершая ошибки и тут же о них забывая. Она же годами анализировала каждую ошибку, полируя её до блеска, пока та не начинала сиять гранями сожаления.
— А что, если в следующий понедельник ничто не зажжется? — прошептала она.
— Тогда во вторник попробуешь что-нибудь еще, — Рон улыбнулся своей фирменной, немного кривоватой улыбкой. — Слушай, я знаю, что я не самый умный парень в этой комнате…
— Рон…
— Нет, дай мне сказать. Я это знаю, и я в порядке с этим. Но я также знаю тебя. Ты самая блестящая ведьма нашего поколения, и это тебя парализует. Тебе кажется, что ты должна сделать что-то эпохальное, изменить мир. Но мир не обязательно менять громко. Можно делать это тихо. Можно написать закон, который защитит права домовиков. Можно найти способ лечить проклятые раны, которые не заживают. Можно просто учить детей, как ты учила меня, чтобы они не выросли такими же тупицами. Ты не обязана выбирать что-то одно навсегда. Но ты обязана начать.
В камине громко треснуло полено. Гермиона смотрела на Рона и видела не мальчика, с которым она ссорилась из-за домашних заданий, а мужчину, который каким-то непостижимым образом вырос, пока она была занята своими внутренними терзаниями. Он говорил о ней больше, чем она сама когда-либо могла сформулировать. Страх несоответствия собственному потенциалу, страх ошибки, который сковывал по рукам и ногам. Гермиона всегда боялась ошибиться, потому что ошибка для неё была равносильна провалу всей жизни.
Вдруг Рон вытащил из кармана мятую брошюру и сунул ей в руки.
— Вот, я хотел тебе показать раньше, но ты была в книжном трансе. Это из Министерства, пришло с сегодняшней совой.
Гермиона развернула пергамент. Это было приглашение на стажировку в Отдел тайн. Не работа, а именно стажировка — временная, исследовательская позиция в команде, изучающей природу магии и времени. Тема, от которой у неё до сих пор по спине бежали мурашки — воспоминания о хроновороте, о сражении в Министерстве пять лет назад. Это пугало ее, но пугало так, как пугает настоящий, важный вызов.
— Отдел тайн? — выдохнула она. — Но это… это не начало карьеры, это… вход в кроличью нору.
— Ты всегда говорила, что кроличьи норы тебя бесят, но именно в них самое интересное, — усмехнулся Рон. — И потом, это же временно. Полгода. Если тебе не понравится, ты всегда сможешь уйти и выбрать что-то более простое и скучное, например, стать министром магии.
Гермиона не ответила. Её мысли лихорадочно скакали. Стажировка. Ограниченная по времени. Никаких долгосрочных обязательств. Исследование самых фундаментальных загадок магии. Это было… идеально. И предложил это не кто-то из мудрых наставников, не профессор Макгонагалл, а Рон, который просто увидел объявление и подумал о ней.
— Спасибо, — выдавила она, и голос ее дрогнул.
— За что? Это мне спасибо. Если ты займешься тайнами времени, может, наконец поймешь, почему я так часто опаздываю, — пошутил он, но тут же стал серьезным. — Гермиона, я верю в тебя больше, чем во что-либо. Но я хочу, чтобы ты верила в себя сама. Не в ту Гермиону, которая получила «Превосходно» по всем предметам, а в ту, которая просто любит разгадывать загадки. Остальное приложится.
Весь следующий месяц Гермиона старалась применить этот совет на практике. Стажировка в Отделе тайн началась не с фанфар и немедленных открытий, а с нудной, кропотливой работы по инвентаризации. Она изучала старые песочные часы, чье стекло было затянуто паутиной времени. Она каталогизировала артефакты, оставшиеся от Смертельных даров, — обломки философского камня, осколки исчезательных шкафов, образцы проклятого серебра из Гринготтса. Её коллеги, странноватые, не от мира сего невыразимцы, казалось, общались друг с другом телепатически и годами могли биться над одной задачей. Сначала Гермиону это раздражало, но потом она неожиданно для самой себя увлеклась. Ей не нужно было ни перед кем отчитываться, не было оценок, не было конечного экзамена. Была только загадка и бесконечное время на её решение.
Однажды вечером она сидела в своей крошечной лаборатории, изучая хрустальный шар, который, согласно древнему пергаменту, показывал не будущее, а варианты прошлого — то, что профессор Трелони назвала бы «невыбранными тропами». Гермиона смотрела, как внутри шара клубится серый туман, и вдруг увидела знакомую фигуру. Она увидела себя в библиотеке Хогвартса, одиннадцатилетнюю, с растрепанными волосами, прячущуюся за книгами от насмешек однокурсников. Она выглядела такой потерянной, такой одинокой.
Внезапно рядом с изображением одиннадцатилетней Гермионы появился Рон. Не сегодняшний Рон, а тот, маленький, с чумазым носом, но который уже тогда, сам того не ведая, сказал: «Это Левиосса, а не Левиосса!» и тем самым невольно подтолкнул события, которые привели к троллю в туалете и началу их дружбы. Гермиона смотрела на эту сцену со стороны и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Она пыталась разгадать тайны магии, времени и памяти, но самая главная загадка, которую она разгадывала каждый день, была связана с её собственным сердцем и с человеком, который всегда ждал её дома.
В тот вечер она вернулась в «Нору» позже обычного. Рон уже спал в своей старой комнате, которую они теперь делили на двоих. Было уже за полночь. Гермиона тихо скользнула под одеяло, стараясь не разбудить его, но он немедленно притянул её к себе, пробормотав что-то бессвязное во сне. Его рука машинально легла на её талию, защищая и согревая. Она вдохнула знакомый запах — дождя, скошенной травы и чего-то неповторимого, «роновского». И почувствовала, как узел напряжения, который она весь день носила в груди, медленно развязывается.
Вопрос, который мучил её месяцами — правильный ли это выбор? Тот ли мужчина рядом с ней? Достаточно ли он ей интеллектуально ровня, чтобы она не скучала через десять лет? — этот вопрос вдруг показался ей безнадежно глупым. Интеллектуальные дебаты она могла вести с кем угодно на работе, в Отделе тайн, в переписке с заграничными светилами. Но никто, никто во всем мире не умел так, как Рон, заземлять её, возвращать к самой сути вещей. Он был не просто её любовью. Он был её якорем, её домом, её доказательством того, что жизнь — это не бесконечная череда задач, которые нужно решить на «Превосходно».
На следующий день, в субботу, они отправились в Лондон. Рон настоял на том, чтобы навестить родителей Гермионы. Это всегда было тяжелым испытанием. Миссис Грейнджер вежливо улыбалась, мистер Грейнджер поддерживал разговор о погоде, но в воздухе висела невысказанная боль. Они помнили дочь, которая уехала в школу-интернат, но почти год их жизни был стерт, и, хотя память вернулась, шрам остался. Они не до конца понимали её мир, боялись его.
Они сидели в стерильно чистой гостиной, пили чай из обычных, не волшебных чашек, и разговор шел ни о чем. Гермиона чувствовала себя так, будто говорит с чужими людьми. Рон сидел рядом, и она видела, что ему тоже не по себе. Его скованные движения, вежливая улыбка — все было чужим.
А потом, совершенно неожиданно, мистер Грейнджер начал рассказывать о своей стоматологической практике. О новом оборудовании, которое постоянно ломается. Об осколке сверла, который застрял в челюсти пациента, и как они всей клиникой его доставали, превратив операцию в настоящий детектив.
Рон, который до этого молчал, вдруг оживился.
— Сверло, которое застряло в челюсти? — переспросил он с неподдельным интересом, и глаза его загорелись. — У моего отца была похожая история с садовым гномом! Однажды тот залез в старый мотор от «Форда Англии» и застрял в карбюраторе. Отец два дня придумывал, как его вытащить, не повредив машину и, желательно, гнома. В итоге он приманил его сиянием от разряженной батарейки, представляете? Гномы, они ведь обожают блестящее.
Мистер Грейнджер, который никогда не слышал о садовых гномах и тем более об их любви к автомобильным аккумуляторам, сначала опешил. А потом вдруг расхохотался — искренне, по-настоящему, впервые за весь визит.
— Приманил сиянием? Невероятно! А каким образом батарейка давала разряд? У вас там, наверное, особая модификация?
— Ну, — Рон почесал затылок, бросив на Гермиону быстрый, извиняющийся взгляд, — модификация была… магической. Но принцип, думаю, похож на то, как вы приманили осколок магнитом? Или я не прав?
И тут случилось чудо. Мистер Грейнджер, забыв о своем страхе перед волшебным миром, начал объяснять принципы магнетизма и металлических сплавов. Рон, который в школе провалил бы этот тест с треском, слушал, задавал наивные, но по делу вопросы, и его любопытство было абсолютно настоящим. Он, который вырос среди магии, искренне восхищался тем, как «магглы» решают проблемы без палочек. Затем разговор перекинулся на сад. Миссис Грейнджер пожаловалась на тлю, и Рон вспомнил, что у его мамы есть отличное средство — настойка из каких-то листьев, — и предложил привезти в следующий раз. Он не творил магию, не пугал их чудесами. Он просто говорил с ними об их жизни, находя общие точки, строя мосты.
Гермиона сидела молча, боясь пошевелиться и спугнуть этот момент. Она видела, как с плеч её матери спадает напряжение. Как отец, увлеченный беседой, уже не смотрит на Рона как на угрозу, отобравшую дочь, а видит в нем простого, обаятельного парня, который любит её. Слезы навернулись ей на глаза, но она сморгнула их. Это было больше, чем просто светская беседа. Это было исцеление.
Когда они уже прощались в дверях, миссис Грейнджер взяла Гермиону за руку и впервые за долгое время посмотрела ей прямо в глаза без затаенной боли.
— Он замечательный, дорогая, — прошептала она. — Простой и надежный. Береги его. И… и свой дар тоже. Не бойся его.
Гермиона кивнула, не в силах говорить. Ком в горле был слишком большим.
Домой в «Нору» они аппарировали в сумерках. Не заходя в дом, они пошли через сад к старому вязу, который стоял на холме, возвышаясь над всей округой. Солнце садилось, окрашивая небо в нежные, персиковые тона. Гермиона взяла Рона за руку и повела его к дереву.
— Помнишь, как мы сидели здесь после битвы? — тихо спросила она.
— Как я мог забыть? — Рон улыбнулся. — Фред тогда… Он бы отпустил какую-нибудь дурацкую шутку. Сказал бы, что романтика на фоне заката — это ужасное клише.
— Так и есть, — она слабо улыбнулась. — Но мне это нужно. Рон, то, что ты сделал сегодня… то, что ты делал все это время, пока я была в раздрае… Я была несправедлива к тебе.
— Ты? Ко мне? — Рон выглядел искренне удивленным. — Гермиона, это я должен каждый день благодарить Мерлина за то, что ты вообще на меня смотришь. Я же понимаю, что я… не Виктор Крам, в конце концов.
— Не смей, — резко оборвала она его, и голос её стал жестким. Она повернулась к нему всем корпусом и схватила за отвороты его куртки. — Не смей себя так недооценивать. Виктор Крам был моим мимолетным увлечением, он видел во мне загадку, не более. А ты… — она запнулась, подбирая слова. — Ты видишь меня. По-настоящему. Ты знаешь все мои худшие качества — мое занудство, мою истеричность, мой страх ошибок — и при этом ты все еще здесь. Ты не требуешь, чтобы я стала проще, мягче, глупее. Ты даешь мне пространство быть той самой Гермионой, которая способна довести до белого каления. И ты любишь меня за это.
— Ну, — Рон усмехнулся, но глаза его подозрительно заблестели, — должна же у человека быть какая-то загадка. Конечно, я тебя люблю. Я люблю тебя с того самого момента, как ты ударила Малфоя в нашем третьем году, и даже раньше, когда была невыносимой всезнайкой в поезде. Ты была самым раздражающим и самым завораживающим человеком, которого я когда-либо встречал.
— Только не говори, что я завораживаю тебя своим интеллектом, — фыркнула она.
— Нет, — серьезно ответил он. — Твоя магия, твой ум — это только верхушка айсберга. Завораживает меня твое сердце, Гермиона. Твоя способность любить так же яростно, как ты споришь о правах домовиков. Твоя преданность. То, как ты плакала над книгой «Сказки барда Бидля», когда мы искали крестражи. То, как ты была готова умереть за Гарри, за меня. Это не интеллект. Это душа. У тебя самая огромная душа, которую я знаю.
Она уткнулась лицом ему в грудь, вдыхая его запах. Он обнял её, крепко, надежно. Под их ногами в высокой траве стрекотали сверчки, где-то вдалеке ухал филин. Мир вокруг был тихим, спокойным, исцеляющим.
— Я решила, — пробормотала она в ткань его свитера.
— Что, останешься в Отделе тайн навсегда?
— Нет. Но я останусь там на год. А потом, возможно, я хочу открыть частную практику. Юридическую. Помогать тем, кто пострадал от темной магии, добиваться для них компенсаций. Или защищать права не только домовиков, но и оборотней, и других существ…
