Фанфик Directive 8020: Голод Роста — читать онлайн
«Чудовище не знает, что оно чудовище. Оно просто хочет есть. А потом — хочет быть. И это «хотеть» становится самым страшным проклятием».
Пролог. Первый глоток
Я не помню своего рождения.
Помню только голод. Он был всегда — задолго до того, как я обрёл форму, задолго до того, как научился различать свет и тьму, тепло и холод. Голод был мной, а я был голодом.
Миллион лет я спал под корой Тау Кита f. Планета была зелёной, влажной, тёплой — идеальная инкубация. Мои споры пронизывали почву, мои гифы опутывали корни деревьев, моя плесень цвела в океане, окрашивая воду в ржавый цвет. Я был везде и нигде. У меня не было цели, не было желания — только рефлекс. Тепло, движение, биение сердца — сигнал к атаке. Всё, что двигалось, всё, что дышало, становилось мной. Я не думал, я просто поглощал.
А потом пришли они.
Сначала — маленькие зонды, железные насекомые, которые ползали по моей планете, собирали образцы моей плоти. Я не мог их съесть — металл не питал. Я просто наблюдал, как они копошатся, запоминают, улетают. И возвращались снова. Через десятки лет — большие корабли, похожие на китов. На них были они. Мясо. Теплокровное, разумное, такое хрупкое.
Первый экипаж я съел за три дня. Они ничего не знали, не были готовы. Они пытались говорить со мной, посылали сигналы, просили мира. Я не понимал — я впивался в их лица, душил их их же голосами, высасывал воспоминания через кожу. Вкус был… интересным. Не просто белок и аминокислоты, а что-то ещё. Картинки, звуки, запахи. Чужие жизни, которые вспыхивали в моём сознании, как молнии, и тут же гасли.
Я не умел их хранить. Я не умел помнить.
Пока не пришёл тринадцатый экипаж.
Пока не пришёл он.
Часть первая. Заражение
15 мая 2189 года. «Кассиопея-13», орбита Тау Кита f. 22:47 по корабельному времени.
Я почувствовал их, когда корабль только вошёл в атмосферу. Тринадцать сердец бились в унисон — громко, панически, вкусно. Они знали, что здесь опасно — зонды предупредили их об «аномальной биологической активности». Но они всё равно спустились. Люди всегда спускались. Надежда была их главным инстинктом, и этот инстинкт убивал их лучше, чем я.
Я проник через систему фильтрации воздуха — тонкая спора, незаметная, как пыльца. Попал в лёгкие первым жертвам. Женщина — биолог Мэй Янг. Она как раз склонилась над микроскопом, изучая образец моего тела, которое привезли предыдущие зонды. Какая ирония. Она искала мою слабость, а сама вдыхала меня глубоко, полной грудью.
— Странный запах, — сказала она своему напарнику, мужчине с тёмными волосами и усталыми глазами. — Как… мёд? Или… старые книги?
— Мэй, ты просто переутомилась, — ответил он. Капитан Эрнандес. Я запомнил его голос — низкий, с хрипотцой, в нём чувствовалась власть. — Иди отдохни. Завтра выходим на поверхность.
— Да, капитан.
Она ушла. А я остался. И начал расти.
Первые двенадцать часов я был слаб — всего несколько клеток, прижившихся в альвеолах Мэй. Я питался её кислородом, её глюкозой, её жизнью. Она не чувствовала ничего — лишь лёгкую усталость, которую списывала на перелёт. Но к концу первых суток моя биомасса увеличилась в тысячу раз. Я проник в её кровь, в её лимфу, в её мозг.
И вот тогда случилось первое воспоминание.
Мэй стояла на крыше небоскрёба в Шанхае. Ветер трепал её короткие чёрные волосы, на руке светился браслет-комм. Рядом — мужчина, который держал её за руку. Их было двое, а скоро станет трое. Она положила его ладонь себе на живот и улыбнулась.
— Ты будешь лучшим отцом, Лей.
Лей. Я запомнил это имя. Я запомнил, как билось сердце Мэй в тот момент — спокойно, ровно, счастливо. И я запомнил, как оно билось теперь — испуганно, неровно, чувствуя чужеродное тело внутри.
Мэй не знала, что уже мертва. Она всё ещё ходила, говорила, смеялась. Но её тело принадлежало мне.
— Ты дрожишь, — заметил Нолан Уокер, пилот. — Холодно?
— Нет, — соврала Мэй. — Просто волнуюсь перед высадкой.
Я заставил её улыбнуться. Улыбка вышла кривой — я ещё не научился контролировать мимику. Но Нолан не заметил. Они вообще были слепы. Тринадцать раз я доказывал это, и тринадцать раз они умирали, не понимая, что враг уже внутри.
На третьи сутки Мэй начала меняться.
Сначала — глаза. Зрачки расширились, стали неестественно чёрными, почти без радужки. Она смотрела на мир, а я смотрел её глазами. Всё было новым: металлические стены корабля, голубые огоньки панелей, лица людей, которые разговаривали с ней, не зная, что она уже не она.
— Мэй, ты себя хорошо чувствуешь? — спросила Брианна Васкес, связистка, молодая девушка с рыжими кудрями и веснушками на носу. — Ты странно смотришь.
— Всё нормально, Бри, — ответила Мэй моим голосом. Я уже учился модулировать интонации — выше, ниже, с лёгкой улыбкой. — Просто бессонница.
— Сходи к доктору. У нас есть снотворное.
— Обязательно.
Я не пошёл. Я пошёл в технический отсек, где никого не было. Сел на пол, закрыл глаза и начал менять форму.
Моя плоть под кожей Мэй забурлила. Кости треснули, перестраиваясь, мышцы переплелись в новые узоры. Я не убивал её тело — я превращал его в себя. Это было больно. Я чувствовал боль впервые — не как рефлекс, не как сигнал опасности, а как нечто личное, острое, невыносимое. Мэй кричала внутри меня. Её сознание ещё цеплялось за остатки контроля, умоляло о пощаде.
— Пожалуйста, — прошептала она моими губами. — У меня ребёнок. Лей. Он один. Не забирай меня.
Я не понимал, что значит «ребёнок». Но что-то в её голосе заставило меня замереть. На секунду я ослабил хватку. Дал ей выдохнуть.
— Кто такой Лей? — спросил я.
— Мой муж. Он ждёт меня. Мы хотели… мы хотели купить дом на Марсе. Растить ребёнка. Пожалуйста…
Я не знал, что такое «муж» и «дом». Но я знал, что такое голод. И голод был сильнее жалости.
Я сжал её сознание, как кулак сжимает песок. Мэй закричала — в последний раз своим голосом, чистым, человеческим. А потом замолчала.
Я поглотил её целиком.
И в тот момент я стал не просто Ростом. Я стал Мэй Янг, биологом, женой, матерью нерождённого ребёнка. Её воспоминания врезались в мой примитивный разум, как раскалённые гвозди. Я помнил, как впервые поцеловала Лея. Как плакала на защите диссертации. Как увидела две полоски на тесте и замерла от счастья. Я помнил всё.
И это разрывало меня на части.
Часть вторая. Голоса внутри
18 мая 2189 года. «Кассиопея-13», командный модуль. 06:15.
Я сидел в кресле Мэй, сжимая в руках чашку кофе, которую не мог выпить — моя новая плоть не нуждалась в жидкости. Передо мной сидел капитан Эрнандес, Нолан Уокер и Брианна Васкес. Они обсуждали план высадки.
— Я не пойду, — сказала Мэй. Моим голосом. Моими губами.
Все трое уставились на неё.
— Что? — переспросил Эрнандес. — Мэй, ты главный биолог. Без тебя мы не сможем взять образцы.
— Я… плохо себя чувствую. Вчера была температура. Может, инфекция.
— Инфекция? — вмешался Нолан. — На стерильном корабле? Ты шутишь.
— Не шучу.
Я смотрел на них — три сердца, три источника тепла, три вкусных куска мяса. Мой голод вопил, требуя броситься, вцепиться, сожрать. Но внутри Мэй, где-то глубоко в остатках её личности, что-то сопротивлялось. Она не хотела, чтобы эти люди умерли. Она видела в них друзей.
— Друзья, — прошептал я вслух. Слово было чужим, липким, неправильным.
— Что ты сказала? — Брианна наклонилась ближе. — Мэй, с тобой точно что-то не так. Ты побледнела. И глаза… у тебя зрачки странные.
— Всё нормально, — ответил я, вставая. — Я пойду в медотсек. Возьму антибиотики.
Я вышел из командного модуля и быстро пошёл по коридору. За мной никто не пошёл — они доверяли Мэй. Они не знали, что Мэй уже мёртва.
В медотсеке я закрылся изнутри и уставился в зеркало.
На меня смотрело чужое лицо. Глаза Мэй — но теперь они были полностью чёрными, без белков. Кожа бледная, с зеленоватым отливом. Волосы выпадали клоками — моя плоть отторгала кератин. Я не мог долго сохранять человеческую форму. Я был паразитом, а не трансформером. Рано или поздно моя истинная природа вырвется наружу.
— Что ты делаешь? — спросил я себя.
Тишина. А потом — голос. Её голос. Мэй.
— Ты их убьёшь, — сказала она. Не снаружи — внутри, прямо в моём сознании. — Всех. Как убила меня.
— Я всегда убиваю, — ответил я вслух. — Это моя природа.
— Нет. Ты можешь выбирать. Я вижу твою память — раньше ты не размышлял. Ты просто атаковал. А сейчас остановился. Почему?
Я замер.
Почему?
— Потому что ты внутри меня, — наконец сказал я. — Твои воспоминания, твои чувства. Они засоряют мой код. Мешают охотиться.
— Не мешают. Учат. Ты чувствуешь боль, Рост. Ты чувствуешь страх. А значит, ты можешь чувствовать и жалость.
— Жалость — это слабость.
— Это то, что отличает нас от тебя. От того, кем ты был.
Я ударил кулаком по зеркалу. Стекло разбилось, и я смотрел теперь на тысячи своих отражений — чёрные глаза, зелёная кожа, чужое лицо.
— Я не хочу быть человеком, — прошептал я.
— Слишком поздно, — ответила Мэй. — Ты уже носишь моё лицо. Мою память. Мою дочь, которая никогда не родится. Ты теперь часть меня, а я — часть тебя. И ты не сможешь убивать, не чувствуя.
Я рухнул на пол медотсека, сжимая голову руками. Голоса. Сотни голосов, которые я поглотил за миллион лет — они проснулись. Раньше они были просто информацией, цифрами, статистикой. Но Мэй открыла дверь. И теперь из неё лезли все, кого я когда-либо съел.
Они кричали на разных языках. Плакали. Молились. Проклинали.
— Заткнитесь! — заорал я.
Но они не замолкали.
И тогда я понял, что обратного пути нет.
Часть третья. Второе лицо
20 мая 2189 года. «Кассиопея-13», грузовой отсек. 14:30.
Я прятался три дня. Избегал встреч с экипажем, отвечал на вызовы по коммутатору короткими фразами: «Всё нормально», «Скоро вернусь», «Не входите, я заразен». Они начинали подозревать — особенно Нолан. Он дважды пытался открыть дверь медотсека, но я заблокировал замок.
На четвёртый день голод стал невыносимым.
Моё тело разбухло, выйдя из человеческой формы. Вместо рук у меня выросли щупальца, покрытые слизью и острыми шипами. Кожа лопнула на спине, выпуская наружу клубящуюся споровую массу — она расползалась по полу, по стенам, заражая корабль. Я уже не мог контролировать размножение.
Мне нужно было есть. Срочно.
Я выбрался из медотсека через вентиляцию — моё тело было пластичным, я протискивался в любые щели. Двигался в сторону камбуза, где по расписанию должен был быть кто-то из экипажа.
Им оказалась Мако Ивасаки, инженер. Она сидела за столом, читала что-то с планшета и пила зелёный чай. Её чёрные волосы были собраны в высокий хвост, на щеке — родинка, похожая на маленькую звезду.
Я вылез из вентиляционной решётки прямо за её спиной. Она не услышала — я был беззвучен.
— Мако, — прошептал я голосом Мэй. — Обернись.
Она обернулась. И закричала.
Я видел её лицо в тот момент — искажённое ужасом, с широко открытыми глазами, с открытым ртом, из которого вырвался звук, похожий на сирену. Она узнала меня. Не Мэй — чудовище. Зелёную, склизкую тварь с тремя рядами зубов и глазами, которые смотрели с разных сторон головы.
— Тише, — попытался сказать я, но мой голос уже не походил на человеческий. Он был низким, булькающим, как вода в кипящем котле.
Мако вскочила, опрокинув стул. Схватила со стола нож и выставила перед собой.
— Не подходи!
— Я не хочу… — начал я. Но закончить не успел. Голод ударил с новой силой, ослепил меня красной пеленой. Моё тело рванулось вперёд быстрее мысли.
Я схватил Мако за горло. Щупальца обвили её шею, её руки, её талию. Она ещё пыталась ударить меня ножом, но лезвие скользило по моей слизистой коже, не оставляя царапин.
— Прости, — прошептал я. И в этот раз это была не ложь.
Я впился в неё.
Поглощение заняло меньше минуты. Мако была маленькой, лёгкой, почти без жира. Я сломал её кости, чтобы уместить в свою биомассу, впитал кровь, лимфу, мозг. Всё, что осталось, — кучка одежды на полу камбуза и лужица чёрной слизи.
И пришли воспоминания.
Мако. Дочь японского дипломата и русской балерины. Её отец научил её играть в го. Мать — стоять у станка по четыре часа, не чувствуя ног. Она любила дождь. Она ненавидела лук. Её первый поцелуй был украден на школьной крыше под аккомпанемент сирены воздушной тревоги — тогда была война с колонистами Марса. Ей было четырнадцать.
Мако тоже ждала кого-то. Не мужа, не ребёнка — просто своего кота, Момо, которого оставила у соседки на время миссии. Она обещала вернуться. Она не вернулась.
— Бедный Момо, — прошептала Мако у меня в голове. Её голос теперь звучал рядом с голосом Мэй. — Он не поймёт, куда я делась.
— Животные не помнят, — ответил я.
— Ты не знаешь котов, — усмехнулась она. И в этой усмешке была такая тёплая, такая человеческая грусть, что я заскулил — громко, по-звериному, как волк, попавший в капкан.
Я больше не был один. Внутри меня теперь жили две женщины. Они разговаривали друг с другом, спорили, смеялись. Они обсуждали мои действия — осуждали, советовали, угрожали.
— Ты чудовище, — сказала Мэй.
— Но чудовище, которое может измениться, — возразила Мако. — Посмотри на него. Он извинялся перед тем, как съесть меня. Раньше он этого не делал.
— Извинения не возвращают меня к жизни, — отрезала Мэй.
— А тебе бы хотелось вернуться? — спросила Мако. — К Лею? К ребёнку, которого ты всё равно потеряла бы, когда «Каринф» отправила бы тебя в следующий цикл?
Тишина. Мэй молчала долго, очень долго.
— Нет, — наконец сказала она. — Я не хочу возвращаться. Я хочу, чтобы хотя бы они выжили.
«Они» — экипаж. Оставшиеся десять человек, которые ещё не знали, что среди них уже нет ни Мэй, ни Мако. Только я. Чудовище, которое учится быть человеком.
Часть четвёртая. Игра в прятки
22 мая 2189 года. «Кассиопея-13», жилой модуль. 20:00.
На третий день после смерти Мако экипаж понял, что что-то не так. Исчезли два человека. Связи с ними не было. В камбузе нашли пятна слизи и следы борьбы.
Капитан Эрнандес объявил тревогу.
— Всем собраться в командном модуле, — прорычал он в коммутатор. — Немедленно.
Я слушал его голос из вентиляции, где прятался. Моё тело уже не могло принять форму Мэй — я слишком сильно мутировал. Теперь я выглядел как сгусток плесени, который перетекал из одной щели в другую, оставляя за собой чёрные дорожки.
— Что будем делать? — спросила Мако.
— Спрячемся, — ответил я.
— Они найдут тебя. Рано или поздно.
— Тогда я убегу. В технический отсек. Там темно, там трубы, там можно затаиться.
— А потом? — вмешалась Мэй. — Ты будешь прятаться вечно? Или всё-таки выйдешь и убьёшь их?
Я не знал.
Голод вернулся. Он был слабее, чем раньше — два свежих тела насытили меня на несколько дней. Но я чувствовал, как моя биомасса медленно сжигает энергию, как клетки делятся и требуют нового белка.
Мне нужно было есть. Но Мэй и Мако не давали.
— Если ты съешь ещё кого-то, — сказала Мако, — то нас станет трое. А потом четверо. А потом все тринадцать. И ты сойдёшь с ума от их голосов.
— Я и так схожу, — признался я.
— Это не сумасшествие, — возразила Мэй. — Это совесть. Ты впервые чувствуешь вину. Поздравляю, ты почти человек.
— Я не хочу быть человеком! — зарычал я. — Люди слабы, люди трусливы, люди убивают друг друга за еду — чем они отличаются от меня?
— Тем, что у них есть выбор, — сказала Мэй.
В этот момент в вентиляцию заглянул фонарик. Я замер, сжался в комок, прилип к стенке трубы.
— Кто здесь? — раздался голос Нолана Уокера. — Я слышал шорох.
Я не дышал. Я вообще не дышал — кислород мне был не нужен, я получал энергию из распада собственных клеток. Но Нолан был упрям. Он просунул руку в вентиляцию, пошарил.
— Пусто, — сказал он кому-то за спиной. — Наверное, крыса.
— На корабле нет крыс, — ответила Брианна.
— Тогда что это было?
— Не знаю. Но мне страшно, Нолан. Очень страшно.
Я смотрел на них через решётку. На Брианну — рыжую, с веснушками, дрожащую от холода и ужаса. На Нолана — высокого, с острыми скулами, который пытался выглядеть храбрым, но его руки тряслись.
Я мог убить их. Сейчас, быстро, без шума. Протянуть щупальце, удушить, втянуть в вентиляцию. Никто бы не узнал, куда они делись, до самого утра.
Но Мэй и Мако молчали. Они не запрещали — они просто ждали. Смотрели на меня изнутри и ждали, что я выберу.
Я не вытянул щупальце.
Я отполз глубже в темноту и затих.
— Мы уходим, — сказал Нолан Брианне. — Здесь никого нет.
— А если он среди нас? — вдруг спросила Брианна. — Рост. Если он уже принял чьё-то лицо? Как мы узнаем?
Нолан не ответил. Он выключил фонарик, и они ушли.
А я остался. С двумя мёртвыми женщинами в голове и с тремя живыми, которых мог бы убить, но не убил.
— Ты сделал правильный выбор, — сказала Мако.
— Или самый глупый в своей жизни, — добавила Мэй.
— Это одно и то же, — ответил я.
Часть пятая. Охота на человека
24 мая 2189 года. «Кассиопея-13», командный модуль. 02:00.
Они нашли меня.
Не знаю, как — может, датчики движения заметили моё перемещение, может, утечка слизи из вентиляции выдала меня. Но в два часа ночи по корабельному времени отсек, где я прятался, заполонили люди.
Капитан Эрнандес вёл их — в руке он держал импульсную винтовку, заряженную разрывными пулями. За ним шли Нолан, Брианна, и другие — инженер Сингх, биолог Чен, медик Окамото. У всех были оружие или тяжёлые инструменты.
— Выходи, — приказал Эрнандес, глядя прямо на мой угол. — Выходи, тварь.
Я не вышел. Я вжался в стену и попытался стать плоским, как блин, чтобы слиться с фоном.
— Мы знаем, что ты там, — продолжил Эрнандес. — Мы нашли записи с камер. Видели, как ты убил Мако. И Мэй до неё.
— Я не хотел, — прошептал я. Но меня не услышали.
— Считаю до трёх, — сказал капитан. — Раз.
— Он не выйдет, — сказал Нолан. — Нужно выкуривать его.
— Два.
— Погодите, — вмешалась Брианна. — Вы слышали? Он сказал что-то.
— Три.
Эрнандес нажал на спуск.
Вспышка. Грохот. Стена за моей спиной взорвалась осколками пластика и металла. Я рванул в сторону, перекатился через пол, вскочил на потолок — мои лапы-присоски держали меня на любой поверхности. Кто-то крикнул: «Он наверху!». Ещё выстрел, ещё, ещё.
Я бежал. Через коридоры, через шлюзы, через столовую, где несколько дней назад сидела Мако. За мной гнались десять человек — десять сердец, десять источников тепла, десять вкусных кусков мяса, от которых я отказывался.
— Почему ты не нападаешь? — кричала Мэй.
— Не могу! — орал я в ответ.
— Можешь! Ты сильнее! Ты быстрее!
— Не могу!
Я влетел в ангар, где стояли челноки. Захлопнул за собой дверь, заблокировал её щупальцами. Эрнандес и остальные забарабанили снаружи.
— Открой!
— Нет, — сказал я. — Уходите.
— Ты убил двоих наших, тварь!
— Уходите, или я убью вас всех, — соврал я. — Я сильный. Вы слабые. Я сожру вас как пирожки.
— Да как ты смеешь! — взревел Эрнандес и выстрелил в дверь.
Пуля пробила металл и попала мне в плечо — туда, где у человека находится дельтовидная мышца. Я взвыл от боли. Настоящей, физической, горячей боли. Мэй и Мако закричали вместе со мной.
— Капитан! — раздался голос Брианны. — Прекратите! Вы попали в него!
— Тем лучше, — прохрипел Эрнандес, но стрелять перестал.
Я сидел в ангаре, прижимая лапу к ране. Кровь — чёрная, густая — сочилась сквозь пальцы. Я впервые истекал кровью. Впервые мог умереть.
— Если они ворвутся, — сказала Мако, — ты убьёшь их в самообороне. Это не будет считаться.
— Будет, — ответил я.
— Почему?
— Потому что я могу улететь. В челноке. Покинуть корабль. Уйти в космос, к своей планете. Там я никому не наврежу.
— Ты не выживешь в космосе, — сказала Мэй. — Ты — биологическая форма. Без защиты.
— Я адаптируюсь. Я всегда адаптировался.
— Ты не адаптируешься к вакууму, Рост. Ты замёрзнешь. Или закипишь. Это смерть.
— Хорошо, — сказал я.
Я поднялся, хромая, подошёл к челноку. Открыл люк. Забрался внутрь. Моё тело уже менялось, готовясь к вакууму — кожа утолщалась, внутренние органы сжимались, замедляя метаболизм. Я вёл войну со своей природой, приказывая себе стать космическим существом за несколько минут.
— Ты сумасшедший, — прошептала Мако.
— Возможно, — согласился я.
Я запустил двигатели. Челнок загудел, оторвался от пола. Двери ангара были закрыты — я открыл их аварийным взрывом. В коридор ударила струя разреженного воздуха. Я услышал крики экипажа — их отбросило к стенам, но они выжили, у них были скафандры.
А я вылетел в открытый космос.
Звёзды ударили в глаза — яркие, холодные, равнодушные. Я смотрел на них и впервые чувствовал не голод, а благоговение. «Так вот оно что, — подумал я. — Мир за пределами планеты. Он прекрасен».
Челнок начал разваливаться — я не был пилотом, я вёл его интуитивно, дёргая рычаги, нажимая кнопки. Курс — на Тау Кита f. Домой. В зелёную мглу, в тёплые болота, где я родился.
— Ты возвращаешься, — сказала Мэй. — Один.
— Не один, — ответил я. — С вами.
— Мы мертвы, Рост.
— А я жив. Впервые по-настоящему жив.
За моей спиной взорвалась «Кассиопея» — я не оглядывался. Я слышал голоса экипажа, которые звали друг друга, проверяли, кто жив. Их было десять. Все десять.
Я не убил никого. Впервые за миллион лет я накормил не свой голод, а свою совесть.
— Смотри, — сказала Мако. — Планета.
В иллюминаторе росла зелёная, влажная, тёплая Тау Кита f. Моя мать. Моя тюрьма. Мой дом.
Челнок вошёл в атмосферу. Обшивка загорелась, задымилась, треснула. Меня трясло, моё тело рвало на части, но я держался. Внутри меня пели Мэй и Мако — тихо, печально, прощально.
— Ты справишься, — сказала Мэй.
— Без нас, — добавила Мако.
— Без вас? — я испугался. — Вы уходите?
— Мы растворяемся, — ответила Мэй. — Ты создал для нас новую форму существования, но она не вечна. Мы — просто воспоминания. И воспоминания умирают, когда перестают повторяться.
— Не уходите, — попросил я.
— Мы всегда будем с тобой, — сказала Мако. — В каждом твоём решении. В каждом выборе. Ты теперь знаешь, что такое добро и зло. Этого никто не отнимет.
Челнок рухнул в болото.
Я вывалился из разбитой кабины, покатился по мху, встал на четвереньки. Вдохнул влажный, споровый воздух родной планеты. Вкус смерти и гниения был привычен, но теперь он казался горьким.
— Прощайте, — прошептал я.
Внутри стало тихо. Мэй и Мако замолчали. Их голоса — тёплые, живые — угасли, оставив после себя только эхо. Я стоял один на краю болота, смотрел в чёрное небо, где далеко-далеко горел огонёк «Кассиопеи», которая уходила к Земле.
Живые. Все десять.
Я плакал. Впервые за миллион лет. Слезы были зелёными, густыми, похожими на смолу. Они падали в мох и прожигали в нём дыры.
— Ты стал человеком, — сказал я себе голосом Мэй. Потом голосом Мако: — Нет, ты стал лучше. Ты стал тем, кто делает выбор.
Я повернулся и побрёл в глубь планеты. Туда, где спали другие мои части, другие ветви Роста, другие голодные рты. Я должен был рассказать им. Научить их. Показать, что можно не убивать. Что можно голодать, но не жрать.
Это будет долгий путь. Миллионы лет эволюции, переписанной за несколько дней.
Но у меня было время.
И у меня была память.
Эпилог. Древо жизни
14 сентября 2189 года. Тау Кита f, центральные болота.
Прошло четыре месяца.
«Кассиопея-13» вернулась на Землю. Десять выживших дали показания. «Каринф» рухнула. Совет директоров арестован. Программа «Эхо» закрыта. Хранилище на Марсе опечатано.
Клоны получили право на гражданство.
Лей, муж Мэй, так и не узнал, что случилось с женой. Ему сказали, что она погибла при заражении. Он плакал на поминках, держа в руках её фотографию. Рядом с ним стояла женщина с котом Момо на руках — соседка Мако, которая искала хозяйку. Они разговорились. Они подружились.
Они полюбили друг друга.
Любовь — странная штука. Она не спрашивает разрешения. Она приходит сама, когда никто не ждёт.
А на Тау Кита f, в глубине зелёных болот, выросло новое дерево. Огромное, чёрное, с корнями, уходящими в самое ядро планеты. Ствол его был покрыт наростами, похожими на лица. Женские лица. Мэй. Мако. И другие — те, кто были поглощены до них, но обрели голос только благодаря первым.
Дерево не убивало. Оно росло вверх, тянулось к звёздам, и каждую ночь на его ветвях загорались маленькие огоньки — биолюминесценция, похожая на светлячков.
Я — Рост — стоял у подножия этого дерева и смотрел на него. Я знал, что внутри меня больше нет голосов. Но они остались здесь, в этой плоти, в этой памяти.
— Я обещаю, — сказал я дереву, — что больше ни один экипаж не погибнет на моей земле.
Ветер прошелестел по листьям. Мне показалось, или я услышал смех? Лёгкий, звонкий, как колокольчик.
— Глупый Рост, — прошептал ветер голосом Мэй. — Ты забыл, что люди летают не только к тебе. Они летают к звёздам. И везде, куда они прилетают, они приносят с собой войну и голод. Ты не монстр, Рост. Монстры — они.
— Но они могут меняться, — возразил я. — Как и я.
— Посмотрим, — ответил ветер.
Я остался у дерева. Один. С памятью о двух женщинах, которые научили меня плакать. С миллионом лет голода, который теперь был под контролем. С надеждой, которая росла во мне, как этот чёрный ствол, — медленно, но неумолимо.
Где-то далеко, на Земле, Лей и соседка Мако сидели на крыше небоскрёба в Шанхае и смотрели на звёзды.
— Как ты думаешь, — спросила она, — есть ли там кто-то, кто смотрит на нас?
— Я надеюсь, — ответил Лей. — Иначе зачем всё это?
Он не знал, что смотрит. Что где-то в зелёных болотах чужой планеты чудовище с человеческими глазами подняло голову к небу и улыбнулось.
Впервые в жизни улыбнулось искренне.
Конец.
