Ледяной ветер Бруклина кусал щеки, забирался под воротник поношенного пальто, но Стив Роджерс его почти не замечал. Он стоял, прислонившись плечом к фонарному столбу, и смотрел на витрину небольшой булочной на углу Флэтбуш-авеню. За мутноватым стеклом, подсвеченная теплым желтым светом, красовалась картонная фигурка – человек в обтягивающем костюме цветов американского флага, с круглым щитом в руке и решительно вздернутым подбородком. Надпись внизу гласила: «Покупайте облигации военного займа! Капитан Америка призывает вас!»
Стив сглотнул горькую слюну. Этот плакатный солдат с идеальной челюстью и широкими плечами не имел с ним ничего общего. Настоящий Стив Роджерс был ниже большинства женщин, тоньше садового шланга и обладал внушительной коллекцией медицинских справок, каждая из которых кричала «не годен». Астма. Плоскостопие. Тахикардия. Список был длиннее, чем очередь за хлебом в Нижнем Ист-Сайде.
Очередная драка случилась часом позже. В темном проулке за кинотеатром, куда он забрел, срезая путь домой, трое парней в кепках решали вопрос с четвертым, явно не желавшим расставаться с бумажником. Стив даже не думал. Тело сработало быстрее разума, сработало на том самом рефлексе, который доктор Эрскин позже назовет «чистотой мотива». Мусорный бак, опрокинутый на голову самого здорового, крик, удар в челюсть, от которого в глазах вспыхнули искры, а во рту разлился вкус ржавого металла.
Очнулся он на тротуаре, глядя в серое небо Бруклина. Парня в кепке рядом не было – видимо, спасенный скрылся. Зато над ним нависало лицо с аккуратными усиками и внимательными, почти рентгеновскими глазами за стеклами очков.
— Вы в порядке, молодой человек? — голос был спокойным, с легким немецким акцентом.
Стив попытался встать, закашлялся, вытирая кровь с губы.
— Бывало и хуже.
— Охотно верю. — Человек помог ему подняться, и Стив заметил военный китель под расстегнутым гражданским плащом. — Позвольте полюбопытствовать: зачем вы вмешались? Силы были явно не на вашей стороне.
— Это не имело значения. — Стив нащупал в кармане смятый билет в кино, машинально разгладил его. — Он был один против троих. Это неправильно.
Незнакомец долго, странно на него смотрел, а потом улыбнулся уголками губ.
— Вы местный, я полагаю. Не проводите ли меня до лаборатории на Уиллоуби-стрит? По пути расскажете о своих медицинских… особенностях.
Так Стив Роджерс впервые встретил доктора Абрахама Эрскина. В тот вечер он и не подозревал, что сейчас запустилась цепочка событий, которая навсегда отнимет у него Бруклин, заменив его тишиной арктических льдов.
Проект «Возрождение» размещался в неприметном кирпичном здании, замаскированном под склад текстильной фабрики. Но стоило миновать пару дверей и спуститься по бетонной лестнице, как мир преображался. Стерильно-белые стены, гул генераторов, запах озона и перегретого металла. Люди в белых халатах двигались целеустремленно, как муравьи, и у каждого на лацкане белела карточка с номером.
Эрскин лично проводил его в свою крошечную лабораторию, заставленную колбами, катушками Теслы и непонятными аппаратами, от которых исходило низкое гудение. На столе, под толстым стеклом, лежала ампула с мутноватой голубой жидкостью, больше похожая на образец денатурата.
— Сыворотка, — сказал Эрскин, перехватив его взгляд. — Мой opus magnum и мое проклятие.
Стив смотрел на жидкость, и та словно бы светилась в полутьме собственным, внутренним светом.
— Вчера вы спросили, почему я подрался. — Он оторвал взгляд от ампулы. — Я не люблю задир. Где бы они ни были.
— Я знаю, Стив. — Эрскин опустился на шаткий лабораторный табурет, жестом предложил ему сесть напротив. — Я изучил ваше досье. Пять заявок в четыре разных военкомата. Вы очень настойчивый молодой человек. И очень больной. — Доктор снял очки, устало потер переносицу. — Знаете, в чем главная проблема силы, Стив? Не в формуле. Формула — лишь катализатор. Проблема — в человеке.
Стив нахмурился.
— Я не понимаю.
— А вы посмотрите. — Эрскин подался вперед, и его голос упал до шепота, интимного и напряженного. — Что происходит, когда слабый человек внезапно обретает могущество? Он становится тираном. Компенсирует годы унижений. Я видел это. Я… работал над этим. В другом месте. С другими людьми. — Он произнес слово «другими» с такой брезгливостью, словно выплюнул ядовитую косточку.
Имя не прозвучало, но Стив понял. Красный Череп. Иоганн Шмидт. История, о которой Эрскин расскажет позже, кусками, обрывками, каждое слово — вырванное с болью. Как гениальная формула, призванная расширить границы человеческих возможностей, попала в руки человека без границ моральных. Как Шмидт превратился не в сверхчеловека, а в чудовище, чье лицо отразило его внутреннюю суть.
— Он верил в расу господ. В сверхчеловека, который встанет над толпой. Знаете, что я понял, Стив? Сверхчеловек должен стоять не над. Он должен стоять перед. Принимать первый удар. — Эрскин надел очки, и его взгляд снова стал острым, фокусированным. — Поэтому я ищу не идеального солдата. Я ищу хорошего человека.
Стив чувствовал на себе этот взгляд, и ему хотелось съежиться. Он не считал себя хорошим. Он просто не мог поступить иначе. Но именно в этом неумении отступать Эрскин и разглядел тот самый неограненный алмаз, который можно было преобразить в нечто невиданное.
Неделя до процедуры тянулась бесконечно. Каждое утро — анализы. Каждый вечер — долгие беседы. К нему присматривались, его оценивали. Стив познакомился с Пегги Картер — английским агентом со стальным стержнем в характере и улыбкой, способной поджечь сухой спирт. Она вошла в палату, где он, бледный после очередного забора крови, пытался дотянуться до графина с водой, и молча подала ему стакан. Стив влюбился мгновенно, окончательно и безнадежно. Она была не из тех женщин, что обращают внимание на тщедушных заморышей. Но именно ее одобрение, сухое деловое «Доктор говорит, у вас выдающиеся показатели духа», стало для него дороже всех похвал.
Кульминация наступила дождливым вечером. В главном процедурном зале собрались военные: генералы с орденскими планками, офицеры Управления стратегических служб, пара конгрессменов с лицами людей, пришедших в театр. Говард Старк в дорогом костюме и с вечной масляной отметиной на скуле колдовал над пультом управления капсулой. При виде Стива, худого и бледного в больничной робе, по толпе прошел шелест разочарования. Один из генералов, толстяк с пшеничными усами, даже демонстративно покачал головой.
Стив лег в капсулу. Холод металла обжег спину через тонкую ткань. Эрскин склонился над ним, проверяя крепления. В его глазах Стив увидел странную смесь торжества и смертельной усталости.
— Помните, о чем я вас просил? — тихо спросил доктор.
— Остаться собой.
— Хорошим человеком, — поправил Эрскин. — Не идеальным солдатом. Хорошим человеком. — Он выпрямился и кивнул Старку.
Мир взорвался болью. Такой, перед которой меркли все драки в бруклинских переулках, вместе взятые. Жидкий огонь потек по венам, кости затрещали, мышцы начали расти, разрывая старые границы, перекраивая само его существо. Стив закричал, но даже собственного голоса не услышал — его заглушил нарастающий гул генераторов. Стекло капсулы запотело. Зрители вскочили с мест. Пегги, единственная, рванулась вперед, к пульту, крича Старку, чтобы тот прекратил.
— Нет! — рявкнул Эрскин. — Продолжать!
А потом боль ушла. Оборвалась, как перекушенная струна. Крышка капсулы с шипением поднялась, выпуская облака пара, и Стив Роджерс, тяжело дыша, поднялся на ноги. Он сам не понял этого в первый момент, просто мир стал каким-то… другим. Слишком близким. Он увидел пылинки в луче прожектора. Услышал, как бьется сердце Пегги, часто-часто, словно пойманная птица.
Зал ахнул. Из капсулы вышел не тот щуплый юноша, что входил. Это был человек, чье тело казалось выточенным из мрамора, каждый мускул напряжен, каждая линия совершенна. Рост, плечи, грудь — все преобразилось. Медицинская роба лопнула по швам. Генерал с пшеничными усами замер с открытым ртом.
Пегги шагнула к нему, остановилась на полпути, запоздало осознав неуместность своих действий при всем начальстве. Но ее взгляд, жадный и изумленный, сказал Стиву всё.
— Сколько вам теперь лет, доктор? — выдохнул кто-то.
Эрскин улыбался, но в этой улыбке не было торжества автора, глядящего на свое детище. Было облегчение.
— Теперь мы можем…
Выстрел. Одиночный хлопок, резкий, как пощечина. Эрскин пошатнулся, схватился за грудь, на белом халате начало расползаться алое пятно. Стив метнулся вперед, рефлекторно, быстрее, чем кто-либо в зале успел моргнуть. Но было поздно. Доктор оседал на пол, и Стив подхватил его, чувствуя, как жизнь уходит из этого сильного, мудрого тела.
Стрелок — неприметный человек с лицом клерка, внедренный агент «Гидры», — метнулся к выходу, сжимая в руке ампулу с остатками сыворотки. Стив рванулся следом. Погоня вела через служебные коридоры, на улицу, под дождь. Мир стал четче, резче: капли воды, казалось, висели в воздухе, собственное дыхание звучало как работа парового двигателя, асфальт под ногами крошился от слишком сильных толчков. Агент выскочил на набережную, к черной воде Ист-Ривер. Стив настиг его, в прыжке сбил с ног. Ампула взлетела в воздух, ударилась о мокрый бетон пирса и разбилась. Голубая жидкость смешалась с дождевой водой, зашипела и исчезла навсегда.
Агент, поняв, что проиграл, засмеялся и разгрыз ампулу с цианидом. Через секунду он был мертв.
Стив стоял на коленях под дождем, глядя то на бездыханное тело врага, то на осколки разбитой мечты. Формула утрачена. Эрскин мертв. Он, Стив Роджерс, остался единственным в мире — уникальным, неповторимым, последним из проекта «Возрождение». Капитаном Америка без армии сверхлюдей. Один.
Гастрольный тур «Покупайте облигации!» был наказанием, которое он придумал себе сам. После провала с сывороткой, после того, как он, обладая силой божества, не смог спасти единственного человека, давшего ему шанс, военные не знали, что с ним делать. Отправлять на фронт? Слишком ценный экземпляр. Уникальный. Единственный. Его генетический материал был важнее любого поля боя. И тогда Стив предложил компромисс: он будет работать на пропаганду. Будет тем, кем его хотят видеть — живым плакатом, Капитаном Америкой из кинохроники, собирающим деньги на войну, в которой ему лично сражаться запрещено.
Это была пытка. Каждый вечер он выходил на сцену в дурацком костюме из синтетической ткани, с пластиковым щитом в руках, и позировал под музыку. Танцовщицы в патриотичных купальниках выстраивались вокруг, хор пел бравурные песни, а он улыбался в зал. Фальшивой, мертвой улыбкой. Дети в первых рядах хлопали в ладоши. Их отцы, солдаты, в эту самую минуту умирали где-то в грязи итальянской кампании. И он, единственный, кто мог бы им помочь, раскланивался перед камерой.
Однажды, в ноябре сорок третьего, он выступал на базе союзников в Италии. Солдаты, только что вышедшие из боя, грязные, усталые, смотрели на него с презрением. Кто-то швырнул на сцену очисток от картошки. Стив поймал его взгляд — мальчишка лет двадцати, с запавшими глазами человека, видевшего такое, чего не забудешь. Стив перестал петь. Снял дурацкий шлем с буквой «А».
— Я не стою ваших аплодисментов, — сказал он в абсолютной тишине. — Я стою перед вами, чтобы сказать: мне стыдно.
Дальше он узнал то, от чего кровь застыла в жилах. Сто седьмой пехотный полк, куда был призван его друг детства, Баки Барнс, попал в окружение. Разведка считала всех погибшими. Командование не собиралось посылать спасательную группу, потому что шансов не было. Точка на карте: Аззано, укрепрайон «Гидры». Заводской комплекс, где Шмидт, как выяснилось, производил не просто оружие, а оружие совершенно нового типа, основанное на энергии Тессеракта.
Пегги нашла его через час. Говард Старк уже осматривал прототип щита, который Стив откопал в его импровизированной мастерской, — диск из вибраниума, легендарного металла, поглощающего кинетическую энергию.
— Ты спятил, — сказала Пегги без предисловий. — Один, в тыл «Гидры», без поддержки, без санкции…
— У меня есть ты. И Говард. — Стив затягивал ремешки на предплечье. — И есть шанс, что Баки еще жив.
— Стив, ты не понимаешь. Шмидт — это не просто генерал. Он… он другой.
— Я тоже другой. — Стив впервые улыбнулся настоящей, живой улыбкой. — Поработайте немного моей поддержкой, агент Картер.
Ночь, самолет, прыжок с парашютом в неизвестность. Стив приземлился в лесу, в десяти километрах от цели, и двинулся сквозь чащу, как призрак. Новое тело слушалось идеально, оно было совершенным инструментом, созданным для войны. Он переплыл ледяную реку. Бесшумно снял часового на вышке. Проник на территорию завода, который оказался гигантским муравейником, нашпигованным солдатами Шмидта.
Баки он нашел в отдельном блоке, больше похожем на пыточную. Друг детства, веселый парень с неотразимой улыбкой, был привязан к хирургическому столу. Бледный, измученный, но живой. Рядом колдовал Арним Зола, худой человечек с круглыми очками, похожий на испуганного крота. При виде Капитана Америки он попытался бежать, но Стив одним ударом выбил дверь и прижал ученого к стене.
— Что ты с ним сделал?!
— Я не… это эксперименты… — залепетал Зола. — Шмидт ищет способ усовершенствовать сыворотку. Ваша кровь, Капитан, уникальна. Мы пытались понять, как…
Стив не дослушал. Он освободил Баки, который, казалось, не совсем понимал, что происходит, но при виде друга в знакомых, хоть и значительно расширившихся плечах, обмяк, пробормотав:
— Я знал, что ты придешь. Ты всегда приходишь, Стив.
Вдвоем они устроили настоящий ад. Стив, прикрываясь щитом, словно тараном пробивал коридоры, Баки прикрывал спину, стреляя из трофейного бластера «Гидры». Взрывы, крики, лязг металла. Они освободили несколько десятков пленных солдат Сто седьмого, и те, вооружившись чем попало, присоединились к импровизированному штурму.
В финале, на мосту через пропасть внутри гигантского цеха, Стив лицом к лицу столкнулся с Красным Черепом. Иоганн Шмидт был выше и массивнее, чем на старых фотографиях. Сыворотка Эрскина изменила и его, но иначе, словно вывернув наизнанку всё человеческое. Красный, как сырое мясо, череп скалился, глаза горели фанатичным огнем.
— Капитан Америка! — голос Шмидта эхом разнесся под сводами завода, полный насмешки и одновременно узнавания. — Последнее творение доктора Эрскина! Значит, старик все-таки преуспел. Жаль, что он не дожил.
— Ты отнял у меня учителя. — Стив медленно вращал щит в руке, оценивая дистанцию. — Баки ты пытал. Скольких еще ты убил, Шмидт?
— Убил? — Красный Череп расхохотался, и это был жуткий, нечеловеческий звук. — Я даю им цель! Сила — единственная истинная ценность. Вы, американцы, со своей демократией, с вашей верой в слабого человека, обречены. Эрскин так и не понял главного: он создал божество, которое должно править, а не служить.
— Он создал Капитана, — тихо, с расстановкой произнес Стив. — А капитан служит своей команде.
Битва была жестокой. Шмидт обладал схожей силой, но лучшей подготовкой и многолетним опытом. Но у Стива был щит. И была ярость — холодная, сфокусированная ярость человека, защищающего не себя, а всё, что ему дорого. Кулак Шмидта пробивал бетонные стены, но не мог пробить вибраниум. Стив изматывал противника, выжидал момент. И когда Шмидт, рассвирепев, схватил с постамента сам Тессеракт, голубой куб, сияющий неземной энергией, Стив метнул щит. Удар пришелся точно в цель. Тессеракт выпал из рук Красного Черепа, и тот, пытаясь поймать его в воздухе, коснулся источника голой рукой.
Мир залила вспышка. Открылся портал — гигантская, пульсирующая рана в ткани реальности, полная звезд и тьмы. Красный Череп, крича, был затянут в него и исчез навсегда. Тессеракт, прожегший насквозь палубу корабля, упал в воды Северной Атлантики. Но корабль, бомбардировщик «Валькирия», уже уходил в крутое пике. Системы управления были разрушены. Курс — на Нью-Йорк. На борту — оружие массового поражения, способное стереть город с лица земли.
— Стив! — голос Пегги в наушниках дрожал, но держал тон. — Ты должен катапультироваться. Слышишь? Прыгай!
Он стоял в кабине пилотов, удерживая штурвал. Связь с внешним миром, тонкая ниточка в эфире. Где-то далеко, в Лондоне, у аппаратуры сидела она. Единственная женщина, с которой он так и не решился на танец. Единственная, кому он так ничего и не сказал.
— Пегги, — сказал он, и голос был на удивление спокойным. — Там, куда я лечу, посадка только одна.
— Стив! Пожалуйста, не…
— Я бы хотел… — он запнулся, подбирая слова не для протокола, а для вечности. — Мне жаль, что мы так и не сходили на танцы.
Курс был проложен. Северная Атлантика. Ледяная вода. Штурвал в его руках больше не дрожал. Капитан Америка направил падающий самолет туда, где он не причинит никому вреда. В последние секунды перед ударом Стив Роджерс не думал о войне…
