Фанфик Три богатыря: Великое уменьшение Читать онлайн
«Иногда, чтобы увидеть самое главное, нужно стать очень маленьким. Потому что большие глаза смотрят вдаль, а маленькие — внутрь себя».
— Из наставлений странствующего монаха, записанных со слов муравья.
Часть первая. Как домовой обиделся
Глава 1. Утро, которое не задалось
Солнце только-только показало краешек над киевскими холмами, а на богатырском подворье уже стоял шум. Вернее, сначала стояла тишина — подозрительная, нарушаемая лишь сопением трёх могучих мужчин, спавших после вчерашнего пира у князя. Но ровно в тот миг, когда первый луч коснулся ворот, тишина лопнула, как перезревший арбуз.
— А-а-а-а! — заорал Алёша Попович, вылетая из своей комнаты в одних портах. — Илья! Илья пропал! Его кровать пустая, а доспехи стоят как стояли, но внутри никого!
Добрыня Никитич, спавший чутко (ибо образованный человек должен всегда быть в тонусе), выкатился из своей горницы с мечом наголо. Мечом он чуть не снёс голову Алёше, но вовремя отвёл удар.
— Что значит «пропал»? — рявкнул Добрыня. — Илья Муромец — это тебе не иголка в стогу сена. Это гора. Как можно потерять гору?
— А вот так! — Алёша раскинул руки. — Кровать смятая, но пустая. Шлем на месте, булава на месте, сапоги у печки. Даже пояс с подвесками висит на спинке стула. Илья разделся и… исчез. Может, его Змей Горыныч утащил?
— Горыныч на прошлой неделе в отпуск улетел на юга, у него сейчас линька, — сказал Добрыня, хмурясь. — Ты что, забыл? Он же письмо прислал на берёзовой коре: «Уезжаю чешую сменить, вернусь через месяц».
— Тогда кто? Баба-яга? Соловей-разбойник? Да они ж все уже битые-перебитые. Обижаться на нас не будут — боятся.
В этот момент из-за печи раздался тоненький, едва слышный голосок. Он дребезжал, как комар в банке, но слова можно было разобрать.
— Эй! Наверху! Я здесь! Не орите, а то у меня голова трещит! И не топочите, землетрясение устраиваете!
Добрыня и Алёша переглянулись и опустили взгляды. Никого. Только половица да трещина в полу.
— Смотрите под ноги, — сказал голосок. — Я на подоконнике. На горшке с базиликом.
Алёша подошёл к окну. На подоконнике стоял глиняный горшок с зелёными листиками. А на краю горшка, уцепившись за стебель базилика, сидел… маленький человечек. Ростом с мизинец. В крошечной рубахе, подпоясанной ниточкой, с бородкой до пояса — и с лицом Ильи Муромца. Точно таким же — широким, усатым, добрым, но уменьшенным в сотню раз.
— Илья? — выдохнул Алёша и потёр глаза. — Илья, это ты?
— А кто ж ещё? — обиженно ответил человечек. — Я проснулся сегодня, хотел ноги с кровати спустить — а они не достают до пола. Смотрю — а я маленький. Такой маленький, что даже булаву не поднять. Булава теперь с меня ростом. Я её обнимал, как бревно.
Добрыня опустился на колени, чтобы лучше рассмотреть Илью. Тот стоял на горшке, опираясь на лист базилика, и выглядел… трогательно. Огромные усы, которые раньше внушали страх врагам, теперь свисали до самого горшка и мешали есть.
— Это колдовство, — сказал Добрыня. — Причём очень сильное. Кто-то наложил на тебя порчу уменьшения. Такие чары обычно используют, чтобы обезвредить врага, не убивая его. Или чтобы… отомстить.
— Кому я мог так насолить, чтобы меня уменьшили? — Илья вздохнул, и его маленькая грудь вздыбилась. — Я ж вчера никого не обидел. Ну, кроме того купца, который завышал цены на мёд. Но я его только слегка в бочку посадил.
— Может, кто-то из нечисти? — предположил Алёша. — Леший? Водяной? Домовой?
— Домовой! — вдруг хлопнул себя по лбу Добрыня. — Илья, а ты вчера вечером, когда вернулся с пира, не шумел? Не топал? Не ругался?
Илья задумался. Его маленькие бровки сошлись к переносице.
— Ну… было дело. Я зашёл в сени, споткнулся о ведро и упал. Грохот стоял — люстра качалась. А потом я встал и сказал нехорошее слово. Ну, про домового.
— Какое слово? — спросил Алёша с интересом.
— «Куцехвостый». Я сказал: «Эх, куцехвостый, вечно ты ведра под ноги ставишь».
— Всё ясно, — Добрыня встал и прошёлся по комнате. — Домового зовут Кузя. Он очень обидчивый. И он действительно куцехвостый — у него хвост от рождения короткий. Ты задел его больное место. И он в отместку уменьшил тебя. Домовые умеют — они ж хранители дома, им подвластны размеры и объёмы.
— Так, — сказал Алёша, почёсывая затылок. — Значит, нам надо найти Кузю и упросить его вернуть Илье нормальный рост. А где его искать?
— В печи, — ответил Добрыня. — Домовые живут за печкой. Но Кузя, скорее всего, оттуда уже сбежал. Чует, что будет спрос. Он мог уйти к Ворожее Запечной — она живёт на краю Дремучего леса, в избушке на курьих ногах. Только у неё не курьи ноги, а гусиные, потому что она специализируется по мелким бытовым проклятиям. Домовые часто к ней за советами ходят.
— К бабе-яге, что ли? — уточнил Илья с горшка.
— Не совсем. Яга — это крупный калибр: превращения в лягушек, кража младенцев, помело. А Ворожея Запечная — это среднее звено: сглазы, уменьшения, заклинания на протекающие крыши. У неё и избушка поменьше, и ноги гусиные — не такие высокие.
Илья попытался спрыгнуть с горшка, но вовремя ухватился за базилик. Если бы он упал, то сломал бы себе все кости — с его-то нынешним ростом.
— Мне нужно идти с вами, — твёрдо сказал он. — Я сам должен попросить прощения у Кузи. Или у этой Ворожеи. Дело чести.
— Илья, ты сейчас меньше мухи, — заметил Алёша. — Тебя ветром сдует. Ворона склюёт. Кот съест.
— А ты меня спрячь, — предложил Илья. — В карман. Или в шапку. Только аккуратно.
Добрыня вынул из-за пазухи платок, аккуратно завернул в него Илью вместе с горшком базилика (на всякий случай, чтобы было за что держаться) и положил свёрток в кожаную сумку через плечо. Сумка была с дырочками для воздуха — раньше в ней Добрыня возил яблоки.
— Не душно? — спросил он.
— Терпимо, — донеслось из сумки. — Только не трясись сильно. У меня от твоей ходьбы морская болезнь.
— Так, — Алёша натянул сапоги и нахлобучил шапку. — Значит, мы идём к Ворожее Запечной, просить противоядие. А князь? Князь сегодня ждал нас на смотр войск. Что скажем?
— Скажем, что Илья заболел коровьей оспой, — решил Добрыня. — Или заразен. Князь боится заразы больше, чем татар. Отстанет.
— А если он пришлёт лекаря?
— Лекарь у нас один — Елисей, который всё время нюхает травы и путает коренья. Он подумает, что у Ильи галлюцинации. Не заметит, что Илья маленький.
— Вы там шепчитесь тише, — раздалось из сумки. — Я всё слышу и всё равно не согласен, что я «заразный». Я — богатырь. Даже уменьшенный.
Богатыри вышли на крыльцо. Утро было туманным, роса на траве блестела так ярко, что Илья, высунувший нос из сумки, зажмурился — для его маленьких глаз даже капля росы казалась озером.
— Ну, с Богом, — сказал Добрыня и зашагал к конюшне.
Глава 2. Дорога, которая стала большой
Путь до Дремучего леса обычно занимал у богатырей полдня неспешной рысцой. Теперь же, с ношей в виде крошечного Ильи, они двигались осторожно, стараясь не делать резких движений. Юлий, конь Алёшин, первым заметил неладное.
— А почему это вы сегодня такие невесёлые? — спросил Юлий, идя в поводу. — И где Илья? Неужели наконец-то сообразил, что без его нравоучений спокойнее?
— Илья в сумке, — мрачно ответил Алёша.
— В какой сумке? Для яблок? — Юлий вытаращил глаза. — Вы что, закололи Илью Муромца и теперь везёте его кусками?
— Нет, он просто маленький, — объяснил Добрыня. — Домовой уменьшил. Сидит в сумке, базилик жуёт.
— Это он от горя жуёт или от голода? — уточнил Юлий, стараясь заглянуть в сумку.
— От голода, — ответил оттуда голос Ильи. — Юлий, не суй нос, ты чихаешь прямо на меня.
Юлий отодвинулся, но любопытство пересилило.
— Так что, вы теперь вместо трёх богатырей — два с половиной? Илья, а ты хоть кулаком махать можешь? Твоим кулаком разве что блоху прихлопнуть.
— Юлий, — предупредил Алёша. — Ещё одно слово, и я тебя оседлаю без седла.
Конь обиженно замолчал и зашагал быстрее, цокая копытами по пыльной дороге. Дорога вилась между полей, где уже начинала желтеть рожь. Илья высунулся из сумки и смотрел на мир, который вдруг стал огромным. Колосья пшеницы, которые раньше доставали ему до пояса, теперь возвышались, как сосны. Каждая травинка казалась деревом, а каждая кочка — холмом.
— Красиво, — вздохнул он. — Только страшно. Если я сейчас выпаду, меня никто не найдёт.
— Не выпадешь, — заверил Добрыня. — Я завязал сумку узлом «богатырская петля». Только ты не высовывайся, а то скинешь равновесие.
Ближе к полудню они въехали в лес. Дремучий лес оправдывал своё название: вековые дубы смыкали кроны, превращая небо в лоскутное одеяло. Ветки скрипели, но скрип этот казался Илье утробным, как дыхание великана.
— Мы пришли, — сказал Добрыня, останавливаясь на поляне. — Избушка Ворожеи Запечной где-то здесь. По приметам, она должна поворачиваться к лесу задом, а к нам — передом. Но для этого надо сказать правильные слова.
— Какие? — спросил Алёша.
— «Избушка-избушка, встань к лесу задом, ко мне передом. У меня дело есть». Только вежливо. Ворожея не любит грубостей.
Алёша вышел на середину поляны, откашлялся и громко произнёс:
— Эй, избушка на гусиных ногах! Повернись-ка к нам лицом, а то мы тебя без спроса повернём!
Ничего не произошло. Только ветка упала с дуба.
— Я же сказал — вежливо, — вздохнул Добрыня. — Давай я.
Он подошёл к тому месту, где, по его расчётам, должна была стоять избушка (хотя пока там был только пень и куст папоротника), поклонился и молвил:
— Избушка-голубушка, будь любезна, повернись, пожалуйста, к лесу задом, а к нам передом. Нам бы к Ворожее Запечной на совет.
Пень зашевелился, куст папоротника раздвинулся, и из-под земли начала подниматься… маленькая, кривая, на двух гусиных лапах избушка. Она была не больше хорошего сарая, с замшелой крышей и оконцем, похожим на единственный глаз. Гусиные ноги перебирали, будто лапки наседки, и избушка ковыляла, раскачиваясь.
— Заходите, — раздался изнутри скрипучий голос. — Только вытрите ноги. И без глупостей. У меня сегодня мигрень.
Добрыня и Алёша переглянулись, сняли сапоги у порога (это было трудно, потому что порог был на высоте гусиных коленок) и влезли внутрь. Избушка оказалась удивительно просторной. Внутри пахло сушёными травами, старыми книгами и чуть-чуть — горелыми пирожками. В углу на печи сидела сама Ворожея.
Она не походила на классическую Бабу-ягу. Во-первых, была она не старая, а скорее «бывалая» — лицо в морщинах, но глаза молодые, хитрые. Во-вторых, вместо ступы у неё стояло прядильное колесо, а вместо помела — веник, которым она подметала пол, сидя на печи. В-третьих, на голове у неё красовался платочек с ромашками.
— Здрасьте, — сказал Алёша. — Вы, наверное, Ворожея Запечная?
— Она самая, — кивнула женщина. — А вы — Добрыня и Алёша. А где третий?
— Третий — вот, — Добрыня осторожно развязал сумку и вынул Илью, завёрнутого в платок. Илья сидел на ладони у Добрыни, держась за его большой палец.
Ворожея прищурилась, надела очки и долго разглядывала крошечного богатыря.
— Уменьшение, — сказала она наконец. — Сильное. Домовничье. И пахнет от него обидой. Кто обидел?
— Я обидел, — признался Илья. — Домового Кузю. Назвал его куцехвостым. А он меня — фьють — и уменьшил. Мы хотим попросить прощения, но не знаем, где Кузя. Говорят, он к вам забегал.
— Забегал, — кивнула Ворожея. — Полчаса назад. Плакал, жаловался. Я ему сказала: «Кузя, ты бы не горячился. Уменьшить — дело нехитрое, а вернуть как? Ты обратное заклинание знаешь?» А он говорит: «Нет, зато у меня обида прошла, когда я его уменьшил». И ускакал на домовом коне — который на таракане ездит.
— Куда ускакал? — спросил Добрыня.
— В Запечье. Это такое место за печкой, куда домовые уходят, когда на них кричат. Там своя страна, маленькая. Илья, ты сейчас как раз такого размера, чтобы туда войти. Но обратно выйдешь, только если Кузя сам снимет чары.
— А вы не можете снять? — с надеждой спросил Алёша.
— Могу. Но не буду, — отрезала Ворожея. — Правила магического этикета: в дела домовых не лезь. Это их юрисдикция. Если я сниму чары, Кузя обидится на меня, уйдёт в другую печь, и новый хозяин будет мучиться с протекающим краном и разбитыми тарелками. Не надо мне такой ответственности. Я дам вам только волшебную сосновую шишку. Она поможет Илье не уменьшиться ещё больше, пока вы ищете Кузю. А то он сейчас размером с муравья, а завтра станет с пылинку.
Ворожея полезла в сундук, достала оттуда сосновую шишку, но не обычную, а золотистую, с горящими красными чешуйками.
— Держите. Пусть Илья держит её в руке. Она остановит уменьшение. А Кузю ищите в Запечье. Вход — в любой печи. Но сначала нужно произнести: «Печка-печка, покажи дорожку к домовому Кузе, который куцехвостый, но очень добрый, если его не обижать».
— А где мы возьмём печь? — спросил Алёша. — Мы в лесу.
— А вы вон в моей печи, — махнула рукой Ворожея. — Влезайте. Я присмотрю за вашими конями и доспехами. Только богатырскую силу оставьте здесь — в Запечье она не работает, там всё на честности и вежливости.
Добрыня и Алёша сняли кольчуги, мечи и щиты, оставшись в одних рубахах. Илья, зажав в кулачке золотую шишку, сидел на плече у Алёши. Все трое подошли к печи. Внутри было темно, пахло дымом и ванилью.
— Ну, с Богом, — сказал Илья. — Печка-печка, покажи дорожку к домовому Кузе.
Печь загудела. И богатыри провалились куда-то вниз, словно на дне провалился.
Глава 3. Страна за печкой
Они упали на мягкое. Оказалось, что Запечье — это мир, где всё было как в настоящем, но размером с мышиную норку. Вместо деревьев росли спички. Вместо рек текла растопленная смола. Вместо неба — потолок, похожий на внутренность чугунка.
Алёша, который сохранил обычный рост, с трудом протискивался между стенами. Ему пришлось согнуться в три погибели. Добрыня тоже скрючился, а Илья — о чудо! — здесь оказался нормального роста. Потому что в Запечье всё было подстроено под маленьких жителей.
— Я снова большой! — обрадовался Илья, разминая руки и ноги. — Ну, почти. Как обычный человек, только в этом мире я — как великан среди лилипутов.
— Не радуйся, — буркнул Алёша, выпрямляясь и ударяясь головой о чугунный свод. — Ты здесь большой, а мы — ещё больше. Толку-то. Нам надо найти Кузю.
Они пошли по узкой улочке. Вокруг сновали домовые — маленькие, лохматые, каждый со своим хвостом. Одни тащили угольки, другие чинили треснувшие горшки, третьи просто сидели на завалинках и курили траву.
— Извините, — обратился Добрыня к одному домовому, который сидел на крыльце из спичечного коробка. — Не подскажете, где найти Кузю, который обиделся на богатыря?
Домовой посмотрел на него хитрыми глазами.
— А вы кто такие, что спрашиваете?
— Мы — богатыри. Илья, Добрыня и Алёша. Илья Кузю обидел, хочет прощения попросить.
— А, так это вы, — домовой сплюнул. — Кузя сейчас в «Клубе Обиженных Домовых», это за поворотом, там, где старый валенок лежит. Но вас туда не пустят. У них сегодня собрание на тему «Как справиться с грубыми жильцами».
— Нас пустят, — уверенно сказал Илья. — Потому что я пришёл не грубить, а мириться.
Они дошли до валенка. Над входом висела табличка, вырезанная из берёсты: «Клуб Обиженных Домовых. Вход с хорошим настроением запрещён». Внутри слышались голоса, вскрики, а иногда — плач.
Илья толкнул дверь. Внутри за круглым столом сидели десять домовых. Все — с надутыми губами, с красными глазами. В центре, на главном месте, восседал Кузя — его хвост действительно был коротким, почти незаметным. Он держал в руках кружку с остывшим чаем и жаловался:
— …и этот Муромец, представляете, назвал меня куцехвостым! При всех! Я ему ведра под ноги ставил не из вредности, а чтобы он тренировал ловкость. А он — куцехвостый! У меня от этих слов чуть хвост не отвалился совсем!
— А он уже маленький? — спросил домовой в клетчатом фартуке.
— Маленький! Я его уменьшил до размеров напёрстка. Пусть походит, почувствует, каково это — быть маленьким и беззащитным.
Тут Илья шагнул в круг света.
— Кузя, — сказал он громко. — Я пришёл извиниться.
Все домовые замерли. Кузя поперхнулся чаем, закашлялся и уставился на Илью, который в Запечье был выше их всех на голову.
— Ты… ты как сюда попал? — пролепетал Кузя.
— Через печь. Ворожея сказала. Кузя, я был неправ. Ты не куцехвостый. Ты — домовой с характером. И ведра ты ставил, потому что заботился обо мне. Чтобы я, когда возвращаюсь пьяный, не споткнулся о порог, а споткнулся о ведро — оно мягче.
— Мягче? — Кузя удивился. — Ведро железное!
— Но ты ж его обивал тряпкой, — сказал Илья. — Я заметил. На всех вёдрах тряпки. Ты для меня старался.
Кузя опустил глаза. Его хвост, короткий и пушистый, начал слегка подрагивать — верный знак, что обида уходит.
— И ещё, — добавил Илья. — Я принёс тебе подарок. Алёша, давай.
Алёша полез в карман и вынул… маленькую баночку мёда. Настоящего, липового, который Илья специально припас для Кузи, потому что знал — домовые любят сладкое.
— Это тебе. За то, что ты каждую ночь подкладывал дрова в печь, и моя горница всегда была тёплой. Я не говорил спасибо, потому что считал это само собой разумеющимся. А зря.
Кузя взял баночку. Его губы задрожали.
— Илья… — прошептал он. — А ведь я тебя уменьшил, а ты не разозлился. Пришёл извиняться. Ты… ты настоящий богатырь.
— Я всегда настоящий, — улыбнулся Илья. — Просто иногда забываю, что сила не только в руках, но и в добром слове.
Кузя вытер слёзы, подошёл к Илье и щёлкнул пальцами. Раздался хлопок, как от лопнувшего воздушного шарика, и Илья начал расти. Он рос прямо на глазах, пока не стал таким, каким был всегда — могучим, широкоплечим, с усами до плеч.
— Ура! — заорал Алёша. — Илья вернулся!
— Тише, — сказал Добрыня. — Потолок низкий. Илья, нагнись, а то головой свод пробьёшь.
Илья нагнулся, сгрёб Кузю в охапку и расцеловал в обе щёки. Домовой отбивался, но беззлобно.
— Ладно, — сказал Кузя. — Мир. Но в следующий раз, если меня обзовёшь, я тебя не в напёрсток превращу, а в пылинку. И будешь летать по избе, пока не извинишься по-хорошему.
— Договорились, — засмеялся Илья.
Они вышли из Клуба Обиженных Домовых и направились к выходу из Запечья. По дороге Илья остановился, повернулся к Алёше и Добрыне.
— Знаете, — сказал он. — Когда я был маленьким, я впервые увидел, как мир выглядит снизу. Каждая травинка — дерево, каждая лужа — озеро. И я понял: мы, большие, часто не замечаем тех, кто рядом. Тех, кто меньше нас. А они тоже живые, и у них есть чувства.
— Ты про Кузю? — спросил Алёша.
— И про него. И про всех. Домовых, леших, даже мышей. Мы слишком громкие и гордые. А надо иногда смотреть под ноги.
— Сказал богатырь, который только что был ростом с напёрсток, — усмехнулся Добрыня. — Но ты прав. Хороший урок.
Они вышли через печь обратно в избушку Ворожеи. Она сидела на том же месте и вязала носок.
— Ну что, помирились? — спросила она, не поднимая головы.
— Помирились, — ответил Илья.
— Тогда забирайте свои доспехи и ступайте. И запомните: домовой — это не слуга, а член семьи. Его обижать — себе дороже.
— Спасибо за науку, — сказали богатыри хором.
Эпилог. Большой возвращение
В Киев они вернулись к вечеру. Князь Владимир, узнав, что Илья «выздоровел», устроил пир на весь мир. Илья сидел на почётном месте, ел блины и рассказывал свою историю, но никто не верил — думали, шутит. Только Алёша и Добрыня знали правду.
А домовой Кузя с тех пор не ставил вёдра под ноги. Вместо этого он ставил маленькие табуреточки — чтобы Илья мог присесть и поговорить с ним на равных.
Илья же каждое утро перед завтраком кидал за печь кусочек сахара и говорил:
— Спасибо, Кузя, за тепло.
И Кузя в ответ тихонько урчал — так, как умеют только счастливые домовые.
Ибо нет большей силы, чем доброе слово, сказанное вовремя. И нет меньшей обиды, чем та, которую прощают от чистого сердца.
