Фанфик по мотивам фильма «Город Бога» 2002 год: Камера против автомата — как Рокет пережил ад трущоб, чтобы снять смерть Малыша Зе. Драматическая история взросления на фоне войны наркокартелей
Пролог: Свадьба на болотах
Они говорят, что Бог создал мир за семь дней. А на восьмой он создал Рио-де-Жанейро. И, должно быть, к тому моменту устал, потому что, когда дошло до пригородов, просто ссыпал оставшиеся кирпичи, цемент и людские судьбы в болотистую низину. Так родился Город Бога. Место, где ад оказался тесен, а чистилище было переполнено за много лет до того, как я научился держать камеру.
Меня зовут Рокет. Не спрашивайте, настоящее ли это имя. В наших местах кличка — это единственное, что у тебя есть, кроме счета за электричество, который никогда не оплачен. Мой друг детства, тот, чье лицо я в последний раз видел через видоискатель «Никона», называл себя Малыш Фишка. Потом Малыш Зе. Потом просто Легенда. А потом — труп на грязном асфальте, истекающий кровью, которую жадно пьют утренние мухи.
Я родился в 1969-м. Ирония судьбы: год, когда человек ступил на Луну, а мы в Сидади-ди-Деус всё еще босиком перебегали улицу, чтобы не подорваться на мину, оставшуюся с чьей-то вчерашней разборки.
В этой истории каждый получит ровно то, что заслужил. Кто-то — пулю. Кто-то — передовицу в газете. А кто-то, как я, — бессонницу на всю оставшуюся жизнь.
Глава 1. Эпоха Тройки
Когда мне было восемь, главным человеком в округе был не мэр, не полицейский, а парень по кличке Тройка. Его отец владел единственным в районе борделем — двухэтажным зданием с облупившейся розовой краской, которое пахло дешевым ромом и испорченными надеждами. Тройка носил рубашку навыпуск и верил, что главное в жизни — это быть порядочным вором.
Я тогда еще не знал, что порядочных воров не бывает. Есть только живые и мертвые.
— Запомните, сопляки, — говорил он, раздавая нам, стайке босоногих крыс, мелкие поручения. — Курить начинайте не раньше двенадцати. Стрелять — не раньше четырнадцати. И никогда, слышите меня, никогда не поднимайте ствол на того, кто старше вас. Уважение — это единственная валюта, которую не обесценит инфляция.
Малыш Фишка сидел рядом со мной на перевернутом ящике, жадно ловил каждое слово и сжимал пальцами пустую банку из-под «Кока-Колы». Ему было десять, и он уже тогда смотрел на мир так, будто примерял его на себя. Не как на дом, а как на добычу.
— Рокет, — шептал он мне, когда мы возвращались в свои лачуги. — Ты видел его часы? «Омега». Настоящие. Когда я вырасту, у меня будет таких три. На каждую руку и на шею.
— У тебя только две руки, Фишка.
— Тогда одну я подарю тебе. За то, что ты мой друг.
Он был щедрым, жестоким и абсолютно не ведал, что такое страх. А я был тем, кто смотрит и запоминает. Уже тогда, без всякой камеры, я вел хронику нашего ада.
Июньским вечером 1974 года Тройка решил ограбить мотель. Классика жанра: любовники, шальные деньги, дрянная гостиница на выезде из города. Он взял с собой своих людей и, на наше с Фишкой счастье, нас — для прикрытия. «Будете маячить у входа, свистнете, если мусора».
В мотеле было душно. Фишка теребил в кармане зажигалку, которую стащил у матери. Я пересчитывал плитки на полу. А потом небо раскололось надвое.
Выстрелов я не услышал — только странный влажный звук, будто кто-то разрывает мокрую простыню. Потом крик, женский, такой высокий, что он, наверное, долетел до самого Копакабаны. Тройка выбежал первым — без «Омеги», без рубашки, с широко открытыми глазами человека, который только что понял, что смерть — это не фигура речи.
— Уходим! — заорал он. — Мусора! Спецназ!
Его люди рассыпались, как тараканы при свете. Мы с Фишкой, маленькие, юркие, шмыгнули в щель между гаражами. Я слышал дыхание друга — ровное, спокойное. В отличие от моего, которое рвалось наружу грудной клеткой.
— Испугался? — спросил он.
— Нет, — соврал я.
— А я нет. Знаешь почему? Потому что в Городе Бога есть два типа людей: те, кто стреляет, и те, кто бежит. Мы сегодня побежали. Но я не хочу всю жизнь бежать. Я хочу стрелять.
На рассвете нам сказали, что Тройку застрелили. Прямо на пороге его собственного дома. Пуля вошла под левую лопатку и вышла через глаз. Аккуратно, красиво, как учили в полицейской академии.
В тот день Фишка не плакал. Он нашел старый гвоздь и на стене нашего общего сарая нацарапал: «Здесь был Малыш Зе». Кличка менялась вместе с возрастом. И, как я понял позже, вместе с приговором.
Глава 2. Эпоха Развлечений
К семидесятым Город Бога превратился в пороховую бочку. Люди из фазелыс — тех самых трущоб, что лепились к склонам гор, — переселялись сюда волнами, как беженцы после кораблекрушения. Мы, дети этого великого переселения, говорили на трех языках: португальском, языке жестов и языке оружия.
В пятнадцать я уже знал, что такое «пятая олимпиада» — так бандиты называли пять пуль, выпущенных в жертву. И знал, что единственный способ не стать мишенью — это стать невидимым.
Фишка, теперь уже Зе, выбрал другой путь. Он втерся в доверие к местному авторитету по прозвищу Джентльмен. Тот торговал марихуаной и кокаином, носил белые костюмы и терпеть не мог шум. Зе стал его тенью, псом, который готов был разорвать глотку любому, кто косо посмотрит на хозяина.
— Ты как хочешь, Рокет, — сказал он мне как-то, протягивая пакетик с белым порошком. — А я буду богатым. Посмотри вокруг. Чем мы отличаемся от скота? У нас нет даже нормальной канализации. А эти, — он кивнул в сторону асфальтированной дороги, где изредка проезжали машины туристов, — живут в свое удовольствие. Я тоже хочу удовольствие.
— Я хочу камеру, — ответил я. — «Никон» с объективом 50 мм.
Зе рассмеялся. Смех у него был громкий, раскатистый, будто моторная лодка.
— Ты фоткать собрался? Наши трущобы? Кто это купит? Кому нужны эти лица, Рокет?
— Может быть, никому. Но если я не сниму их, кто докажет, что мы существовали?
Он не понял. И никогда не поймет. Для него камера была игрушкой, для меня — способом выжить. Потому что тот, кто смотрит через видоискатель, находится вне кадра. А вне кадра — безопасно.
В конце семидесятых случилась беда, которая перекроила карту нашего мира. Джентльмен попался на краже электричества — мелочь, которая в нормальном мире стоила бы штрафа. Но в Городе Бога мелочей не бывает. Его посадили, и вакуум власти заполнила молодежь.
Зе к тому времени обзавелся первым пистолетом — револьвером 38-го калибра, с рукояткой, обмотанной изолентой. Он спал с ним, ел с ним и даже принимал душ, оставляя оружие на табуретке в двух метрах от кабинки.
— Паранойя, — сказал я.
— Осторожность, — поправил он. — Знаешь, сколько людей хотят меня убить?
— Ни одного, Зе. Потому что ты никто.
Он обиделся. На три дня. А на четвертый организовал свое первое дело: ограбление грузовика с электроникой. Семь человек, три автомата и два мотоцикла. Операция «Зеленая волна», как он ее назвал.
Я не пошел. Сказал, что болею. На самом деле просто сидел на крыше своего дома, смотрел, как на западе вспыхивают фейерверки выстрелов, и думал о том, что если бы у меня была камера, я бы снял этот свет. Самый красивый и самый страшный свет в моей жизни.
Грузовик они взяли. Потери: двое раненых, один — тяжело, с раздробленным тазом. Но Зе не плакал. Он праздновал, разливая виски в пластиковые стаканчики и рассказывая, как он лично приставил ствол ко лбу водителя.
— Мужчина плакал, — хвастался Зе. — Представляешь? Взрослый дядька, а плакал, как ребенок.
— А ты? — спросил я.
— Что я?
— Ты бы заплакал, если бы кто-то приставил ствол к твоему лбу?
Он замер. Посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. И сказал то, что я запомнил на всю жизнь:
— Рокет, я уже не могу плакать. Я разучился. Эта способность остается в детстве, вместе с молочными зубами.
Глава 3. Война Недобы
К восьмидесятым мы стали взрослыми. Мне — двадцать один, Зе — двадцать три. Я устроился на полставки в маленькую газетенку «О Дья» — «День», которая выходила тиражом в три тысячи экземпляров и которую читали только те, кто умел складывать буквы в слова. Моя работа заключалась в том, чтобы фотографировать уличные сценки: детей, играющих в футбол обгоревшим мячом, старух, развешивающих белье между столбами ЛЭП, собак, которые выглядели умнее некоторых моих соседей.
Зе тем временем стал тем, кого называют «владельцем района». Это звучит пафосно, но на деле означало, что он контролировал все точки продажи кокаина и марихуаны в радиусе трех километров. У него было двадцать человек, пять автоматов «узи» и собственный джип, который он парковал прямо посреди улицы, никого не стесняясь.
Именно тогда в Городе Бога появился тот, кто изменит всё.
Недоба. Так его звали. Высокий, жилистый парень с добрым лицом учителя начальных классов, который по какой-то чудовищной ошибке судьбы оказался наркоторговцем. Но не простым. Недоба верил, что бандиты должны защищать простых людей, а не грабить их. Он запрещал своим подчиненным насиловать женщин, красть куриц у соседей и стрелять по детям.
— Идиот, — сказал Зе, когда я рассказал ему о Недобе. — Бандит с моральными принципами — это как проститутка девственница.
— Может быть, он прав? — осторожно спросил я.
— В нашем мире прав тот, у кого больше патронов.
Война началась с пустяка. Кто-то из людей Зе украл у Недобы партию кокаина. Всего полкило. Недоба потребовал вернуть. Зе послал его с угрозами. И тогда семьдесят второй квартал, наша маленькая вселенная, превратилась в филиал ада.
Первая неделя была хаотичной. Стреляли по ночам, прятались днем. Матери не отпускали детей на улицу, даже в туалет — для этого использовали ведра. Я ходил с камерой, снимал обгоревшие стены и воронки от гранат, а внутри меня росло странное, почти преступное чувство: я впервые в жизни чувствовал себя нужным.
— Ты что, радуешься войне? — спросила меня мать, когда я в десятый раз заряжал камеру.
— Нет, — ответил я. — Но когда война закончится, кто-то должен будет рассказать о ней.
— Рассказывать будут те, кто выживет. А ты со своей камерой — первая мишень.
Она была права. Но я все равно шел. Потому что камера стала моей броней. С ней я был не просто Рокетом, босоногим мальчишкой из трущоб, а свидетелем. А свидетеля нельзя убить, пока не уничтожены все доказательства.
Однажды вечером Зе позвал меня к себе. Он сидел в пластиковом кресле, на коленях — автомат, на столе — карта района с красными пометками.
— Рокет, ты мой друг, — начал он. — Поэтому я дам тебе шанс. Передай Недобе сообщение.
— Я не курьер, Зе.
— Ты мой друг. Друзья делают друг для друга всё.
Он смотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом. За те годы он изменился: под глазами залегли темные круги, пальцы подрагивали — слишком много кокаина, слишком мало сна. Но в душе это был всё тот же Малыш Фишка, который мечтал о трех часах «Омега».
— Какое сообщение? — спросил я.
— Скажи ему: Город Бога мал для двух королей. Пусть уходит. Или я вырежу его семью, его собаку и всех, кто когда-либо говорил с ним по-доброму.
Я передал. Недоба выслушал меня, не перебивая, потом долго молчал, глядя куда-то в сторону футбольного поля, где мальчишки играли вперемешку с курицами.
— Скажи своему другу, Рокет, — наконец произнес он. — Я не уйду. Потому что если я уйду, он возьмет всё. А он — психопат. Он не умеет управлять, он умеет только убивать. И когда он перебьет всех врагов, он начнет убивать своих. А потом — детей. Ты хочешь этого?
— Я хочу просто фотографировать.
— Тогда фотографируй. Но запомни: каждая твоя фотография — это свидетельство. Когда-нибудь они покажут нашим детям, что здесь происходило. И мы, взрослые дядьки с автоматами, будем выглядеть на них как клоуны. Жестокие, кровавые клоуны.
Глава 4. Гостиница «Любовь»
Развязка наступила быстрее, чем я ожидал. Недоба решил ударить первым.
Они ждали засаду у гостиницы «Любовь» — дешевого пансиона для дальнобойщиков, который стоял на въезде в Город Бога. Недоба знал, что Зе каждую субботу навещает там свою любовницу — полную женщину с расписанными хной волосами, которая работала уборщицей. Он не знал только того, что Зе сменил маршрут.
Засада провалилась. Но Недоба успел.
Когда я прибежал на место, гостиница напоминала мясную лавку после взрыва. Трупы: четверо людей Зе, две случайные проститутки и мальчик. Семилетний мальчик, который пришел продавать жевательную резинку. Пуля вошла ему в висок.
— Видел? — спросил меня Зе, стоя посреди этого ада. Он не плакал. Он улыбался. — Видел, что делает с людьми доброта? Недоба добрый. Он не хотел убивать мальчика. Но мальчик мертв. Потому что война не знает добрых. Война знает только победителей.
Я поднял камеру. Дрожащими руками. Сделал три кадра. Первый: лицо мальчика, спокойное, будто он спит. Второй: разбитое зеркало в холле, в осколках которого отражается весь этот ужас. Третий: сам Зе, поправляющий бандану на голове.
Это были лучшие мои снимки. И самые худшие.
На следующий день газета «О Дья» вышла с моими фото на первой полосе. Редактор, старый толстый португалец с вечной сигаретой в углу рта, хлопал меня по плечу и говорил, что у меня талант.
— Ты продал ад, мальчик, — смеялся он. — Прямо поштучно. Люди любят смотреть на чужую боль. Это делает их счастливее.
Я вышел из редакции с конвертом денег — больше, чем я зарабатывал за полгода. И почувствовал, что меня тошнит. Не от вида крови — к ней я привык. А от понимания: я такой же, как Зе. Только он торгует смертью в пакетиках, а я — в картинках.
Глава 5. Генеральная чистка
Август 1982 года стал для Города Бога месяцем, когда счетчик смертей сбился и перестал иметь значение.
Зе объявил «генеральную чистку». Так он назвал охоту на всех, кто был связан с Недобой. Семьи прятались в церквях. Люди уходили в город, ночевали в порту под открытым небом, лишь бы не быть в районе после заката.
Я ходил с Зе как тень. Он разрешил мне снимать всё. Думаю, ему льстило, что о его подвигах узнают за пределами трущоб. Тщеславие — слабость всех диктаторов, даже диктаторов в масштабах трех кварталов.
— Смотри, Рокет, — говорил он, ведя меня по улице, уставленной трупами. — Посмотри на их лица. Видишь? Они не боялись меня. Они думали, что я просто мальчик с пистолетом. А теперь они мертвы.
— Кто следующий? — спросил я, опуская камеру.
— Все, кто против меня. — Он засмеялся. — Ты знаешь, Рокет, я ведь мог бы быть кем угодно. Политиком. Бизнесменом. Судьей. Но зачем? Здесь я король. А королями не рождаются. Королями становятся, когда всех остальных убивают.
Недоба в ответ повел партизанскую войну. Он прятался, бил точечно, исчезал. Это бесило Зе до бешенства. Он громил дома, пытал пленных, сжигал машины. Но Недоба оставался неуловимым, как призрак.
А потом Зе сделал то, за что его возненавидели даже его собственные люди. Он приказал убить младшего брата Недобы — четырнадцатилетнего парня, который торговал на рынке апельсинами. Парень не имел никакого отношения к войне, просто был родственником врага.
Когда люди Зе привели его ко мне на глазах — я снимал, потому что Зе приказал, — мальчик плакал. Он говорил, что не знает, где его брат. Что он никогда не держал оружие. Что он любит футбол и хочет стать врачом.
— Ты станешь врачом, — сказал Зе, приставляя пистолет к его виску. — На том свете.
Выстрел был тихим, потому что ствол упирался прямо в кость. Мальчик упал как подкошенный, и его апельсины рассыпались по земле, оранжевые, сочные, живые.
Я нажал на спуск камеры. Потом меня вырвало. Прямо на труп.
— Ты слабый, Рокет, — сказал Зе. — И это единственное, почему ты до сих пор жив. Тебя никто не боится.
— А тебя все боятся. И ты поэтому живешь один. Ни жены, ни детей, ни друзей — только стволы и кокаин.
Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Усталость. Или, может быть, тоска. Потом маска вернулась.
— У меня есть ты. Ты — мой друг.
— Друзья не заставляют друзей снимать, как убивают детей.
— Заставляют. Если не хотят стать следующим.
Глава 6. Смерть ангелов
Недоба погиб через два дня. Не от пули Зе, а от руки предателя из своего же лагеря. Его застрелили во сне, в заброшенном доме на окраине. Зе приказал принести тело и выставить на всеобщее обозрение.
— Пусть все знают, — говорил он, стоя над трупом с камерой в руках. Он пытался фотографировать, но у него дрожали руки. Дрожали так сильно, что снимки выходили смазанными. — Пусть знают, что бывает с теми, кто идет против Малыша Зе.
Я не снимал. Впервые за много месяцев моя камера оставалась в чехле. Я смотрел на Недобу — человека, который хотел быть добрым бандитом, — и думал о том, что в нашем мире доброта — это смертный приговор, который подписываешь себе сам.
Зе праздновал победу неделю. Пьянки, стрельба в воздух, крики «Виват Зе!» под окнами. Он раздавал деньги направо и налево, покупал детям мороженое (прямо с рук, не стесняясь, что его пальцы в чужой крови), обещал построить в районе новую школу.
— Школу? — переспросил я. — Ты, наркобарон, строишь школу?
— А что в этом странного? — Зе был пьян, его глаза блестели. — Детям нужно учиться. Чтобы потом не стать такими, как я. А я буду торговать дальше. Всем нужен бизнес, Рокет. Школа — это мой социальный проект. Плюс в школе я смогу прятать товар. Никто же не будет обыскивать школу, правда?
Он смеялся, а я смотрел на него и понимал: этот человек безнадежен. Не потому, что он злой. А потому, что он уже не видит разницы между добром и злом. Для него это просто слова. Как «любовь» или «мир». Пустые, ничего не значащие звуки.
Глава 7. Поколение Z
Но история на этом не закончилась. Потому что в Городе Бога никто не умирает своей смертью, и никто не остается королем надолго.
Пока Зе праздновал победу над Недобой, на улицах подрастало новое поколение. Мы называли их «поколение Z» — не в честь Зе, а в честь последней буквы алфавита. Финала. Конца.
Этим мальчишкам было десять-двенадцать лет. Они не помнили времен Тройки, не знали Джентльмена. Они родились в войне и выросли в резне. Автомат для них был такой же привычной игрушкой, как для меня в детстве — пластиковая бутылка.
Они смотрели на Зе и не боялись. Потому что дети, которые видели смерть каждый день, теряют способность бояться раньше, чем учатся читать.
— Рокет, — сказал мне как-то мальчишка по кличке Тромбон (ему было одиннадцать, он уже убил двух человек). — А правда, что твой друг Зе был когда-то таким же, как мы?
— Правда, — ответил я.
— И что с ним стало?
— Он стал королем.
— А кто убивает королей? — спросил Тромбон, поигрывая своим «береттой».
Я не ответил. Потому что знал ответ, но не хотел произносить его вслух. Королей убивают не враги. Королей убивают те, кто хочет занять их место.
В октябре 1982 года я получил заказ от крупной газеты. Не от той, что в Рио, а из Сан-Паулу — «Фолья де Сан-Паулу», серьезное издание, с многотысячным тиражом. Им нужны были фото войны в трущобах. Репортаж, который покажет Бразилии ее истинное лицо.
Редактор дал мне предоплату, камеру получше и строгие инструкции: «Снимай всё. Смерти. Жизнь. Детей. Стариков. Особенно детей. Люди плачут над детьми сильнее всего».
Я взял деньги, поцеловал мать (она плакала, потому что чувствовала — в последний раз), и ушел в ночь.
Глава 8. Птицы над асфальтом
Все закончилось в субботу, в пять часов утра. Улица Миньейра, тупик у старой бойни.
Зе собрал своих людей на сходку. Двадцать человек, самые верные. Он хотел обсудить расширение территории — следующий район, Пау-да-Лима, где заправляли конкуренты. План был дерзкий: одновременная атака с трех сторон, захват всех точек за час.
— Через месяц, — говорил Зе, размахивая картой, — Город Бога будет моим. А через год — весь пригород. А через десять лет, — он рассмеялся, — кто знает? Может быть, я стану министром обороны?
Никто не смеялся. Люди Зе устали. Они не спали трое суток, в глазах — красные нити сосудов, руки дрожат от передоза. Война измотала всех.
Я стоял в стороне, с камерой на шее, и ждал. Не знаю чего. Может быть, момента.
Они пришли с двух сторон. Мальчишки. Тромбон и его банда — человек десять, все в шортах и футболках, обутые в рваные сандалии. В руках — автоматы, которые были больше их самих.
— Зе! — крикнул Тромбон, выходя из переулка. — Сдавайся, дядя! Война кончилась!
Зе обернулся. Улыбнулся. Потому что не воспринимал их всерьез. Дети. Сопляки. Он положил руку на свой «узи» и шагнул вперед.
— Идите домой, малыши, — сказал он. — Здесь взрослые играют.
— Мы тоже взрослые, — ответил Тромбон и поднял ствол.
Дальше всё было как в замедленной съемке. Я поднял камеру. Автоматически, на рефлексах. Увеличение. Фокус. Резкость.
Первая пуля попала Зе в плечо. Он охнул, шатнулся, но не упал. Выстрелил в ответ — мимо, потому что правая рука уже не слушалась. Вторая пуля — в живот. Третья — в грудь. Четвертая — снова в живот. Пятая — в шею.
Зе упал на колени, потом на бок. Он смотрел прямо на меня. Глаза — широкие, детские, без страха. С удивлением. Как будто он только что понял, что смерть — это не фигура речи. Это просто. Тишина.
— Фишка, — прошептал я. Он не услышал. Или услышал, но не ответил.
Тромбон подошел к телу, пнул его носком сандалии. Потом поднял голову и посмотрел на меня. Улыбнулся. У него не хватало двух передних зубов.
— Снял? — спросил он.
— Снял.
— Хорошо. Пусть все знают. Старый король умер. Да здравствует новый король.
Он поднял автомат Зе, приставил к своему плечу — оружие казалось игрушечным на его худеньком теле — и пошел прочь, окруженный своей свитой. Дети с пистолетами. Апофеоз Города Бога.
Глава 9. Дорога в жизнь
Я стоял над телом друга детства. Крови было много — она растекалась по асфальту, смешиваясь с грязью и окурками, образуя странный, чудовищный узор. Мухи уже начали свою работу.
Я поднял камеру. И снова нажал на спуск.
Крупный план: лицо. Глаза, открытые в небо. Рот, приоткрытый, будто он хотел сказать что-то важное. Рука, сжимающая автомат даже в смерти.
Потом я снял его полностью: распластанное тело, лужу крови, отблеск утреннего солнца на гильзах. И мальчишку, который на заднем плане подбирал с земли сигареты из кармана убитого.
Это была моя дорога в жизнь. Не та жизнь, о которой мечтают в детстве, с белым забором и собакой. А та, которая есть на самом деле: жесткая, кровавая, безжалостная. И прекрасная в своей правдивости.
Фото разлетелись по всем газетам Бразилии. «Фолья де Сан-Паулу» напечатала их на развороте с заголовком: «ГОРОД БОГА: КАК ДЕТИ УБИВАЮТ КОРОЛЕЙ». Меня пригласили на работу в Рио, дали визу, купили новый фотоаппарат.
Я уехал через месяц. Мать плакала, когда садилась в автобус вместе со мной.
— Тебе не жалко бросать это место? — спросила она, глядя в окно на проплывающие мимо лачуги.
— Нет, — ответил я. — Жалко только тех, кто останется.
Я смотрел в окно и думал о Фишке. О Малыше Зе. О мальчике, который хотел три часа «Омега». О наркобароне, который верил, что страх — это единственная валюта. О человеке, который так и не понял, что даже короли умирают. И что смерть не делает различий между бедными и богатыми, добрыми и злыми, детьми и взрослыми.
Смерть просто приходит. И забирает тех, кто забыл, что такое страх.
А мы, те, кто помнит, продолжаем жить. И снимать. И доказывать, что мы существовали.
Эпилог. Шесть лет спустя
Я сижу в своей квартире в Копакабане. На стенах — мои фотографии. Не только Город Бога. Есть снимки из Амазонии, из Сан-Паулу, из Европы. Я объездил полмира, мои работы публикуют в «Нью-Йорк Таймс» и «Гардиан». Я стал тем, кем хотел.
Но по ночам я все еще вижу сны. Мне снова восемь лет, я сижу на ящике рядом с Фишкой, а Тройка говорит про уважение. И в этом сне мой друг жив, у него нет автомата, на руке блестят три «Омеги», и он смеется — громко, по-настоящему, так, как смеются только дети, которые еще не знают, что такое пуля.
А потом я просыпаюсь и вспоминаю: в Городе Бога жизнь не стоит ничего. Кроме, может быть, хорошего снимка.
Сегодня утром мне позвонили из редакции. Сказали, что в Сидади-ди-Деус снова стреляют. Новый король, Тромбон, воюет с другим мальчишкой, который подрос и захотел власти. Детей с автоматами стало в два раза больше. Война не кончается, она просто переходит из рук в руки, как эстафетная палочка.
— Поедешь? — спросил редактор.
— Поеду, — ответил я.
Потому что кто-то должен это снимать. И потому что в глубине души я все еще надеюсь: однажды я приеду туда и не увижу ни одного трупа. Только детей, играющих в футбол. Только старух, развешивающих белье. Только жизнь, простую, скучную, безопасную жизнь.
Но, наверное, это слишком хорошо для Города Бога.
А может быть, я просто привык к аду. И уже не представляю себе ничего другого.
Затвор камеры щелкает. И мир замирает на одну тысячную секунды. Застывает в ожидании. Смерти. Жизни. Чуда.
Чуда, которого, скорее всего, не случится.
Конец.
Примечание автора фанфика: эта история — литературная обработка сюжета фильма Фернанду Мейреллиша «Город Бога» (2002), вдохновленная реальными событиями, описанными в романе Паулу Линса. Все имена и ключевые события сохранены в каноне, но диалоги и внутренние монологи являются художественным домыслом. Рокет в этом тексте выступает не просто как рассказчик, а как свидетель, чья камера становится единственным оружием против забвения.
