Город, который слушал тишину
В Оране тишина никогда не была полной.
Даже в самые спокойные дни над городом стоял многоголосый гул: кричали чайки в порту, звенели трамваи, скрипели ставни, ругались торговцы на рынке, стучали копыта по выбеленным улицам. С моря приходил запах водорослей, машинного масла и гниющей рыбы, а с пустынных равнин — сухая пыль, пахнущая полынью и горячим камнем.
Но в конце августа 1937 года Оран впервые услышал настоящую тишину.
Она началась с крыс.
Сначала их находили мёртвыми возле зерновых складов, потом — в подвалах домов у порта. Крысы лежали на боку, вытянув лапы, словно их застали врасплох. Дети тыкали в них палками, взрослые отпугивали детей, а городская управа приказала дворникам собирать трупы и сжигать их за старой стеной.
Никто не испугался.
В Оране крыс было больше, чем голубей. Они жили под складами, в канализационных люках, в трюмах кораблей, в мусорных кучах за рынком. Их смерть казалась не предвестием, а избавлением.
Только доктор Самир Бен-Саид, заведующий маленькой городской больницей Святого Георгия, задержался возле одного из трупов.
Он стоял на коленях посреди переулка, придерживая белый халат, чтобы тот не касался грязи. Возле него собрались двое мальчишек, дворник и женщина с корзиной апельсинов.
— Это уже шестая за утро, — сказал дворник. — Может, отравились?
Доктор не ответил. Он раздвинул пальцами шерсть на шее крысы и увидел тёмное вздутие.
— Не трогайте её, — сказал он.
— Почему? — спросил старший мальчик.
— Потому что иногда мёртвое опаснее живого.
Мальчик посмотрел на крысу, потом на доктора.
— А если она уже мёртвая?
— Тогда опасность просто стала тише.
В тот вечер Самир написал в городскую управу короткое письмо: «Необходимо немедленно проверить склады и санитарное состояние портовой зоны. Массовая гибель грызунов может свидетельствовать о начале эпидемии».
Ответ пришёл через три дня.
Господин Лакруа, заместитель мэра, написал, что доктор Бен-Саид «склонен к преувеличению» и что подобные слухи могут нанести ущерб торговле.
Оран жил торговлей. Город продавал зерно, вино, фрукты, пробковую кору, рыбу и собственное ощущение благополучия. В газетах его называли «северными воротами Сахары», «городом солнечного здоровья» и «самым спокойным портом побережья». Любое упоминание о чуме казалось оскорблением.
На следующий день газета поместила заметку о том, что «необычная смертность среди крыс объясняется недавней уборкой складов».
Самир прочёл заметку в больничном коридоре и усмехнулся.
— Что случилось? — спросила медсестра Лейла Хаддад.
— Крыс убила уборка.
Лейла была невысокой, худой и почти всегда носила тёмный платок, даже в самые жаркие дни. Её отец держал мастерскую на улице Франции, мать умерла от воспаления лёгких, а сама Лейла умела делать перевязки так быстро и аккуратно, что Самир иногда говорил: «У тебя руки честнее, чем у половины врачей».
— Может быть, это и правда крысы, — сказала она.
— Нет.
— Вы уверены?
— Нет, — ответил доктор. — Но уверен, что мы обязаны вести себя так, будто это чума.
Лейла посмотрела на него внимательно.
— Если вы скажете это вслух, вас уволят.
— Если я промолчу, уволят нас всех. Только уже с кладбища.
Первые больные появились в начале сентября.
Это были грузчик из порта и его жена. Их доставили в больницу почти одновременно: обоих мучила высокая температура, обоих трясло, у обоих на шее и в паху выступили болезненные припухлости.
Грузчик, которого звали Халед, всё время просил воды.
— Я не болен чумой, доктор, — повторял он. — Просто простудился. Вчера работал под дождём.
— Вчера дождя не было, — сказала Лейла.
— Значит, позавчера.
Его жена уже не говорила. Она смотрела в потолок, будто пыталась разглядеть там дорогу домой.
Самир сделал у них анализы, отправил телеграмму в Алжир и приказал закрыть палату. К вечеру у Халеда началось кровотечение. Утром он умер.
Его жена прожила ещё два дня.
На третий день в больницу привезли портового полицейского, через день — мальчика из квартала Картаман, затем двух рабочих с мельницы. Все они жили в разных местах, но накануне посещали один и тот же рынок.
Слухи распространялись быстрее болезни.
Утром говорили, что в порту нашли корабль с мёртвыми матросами. Днём — что чума пришла из Марселя. К вечеру утверждали, что заболевших уже тысячи, а власти скрывают правду, чтобы не закрывать гавань.
Господин Лакруа явился в больницу лично. Он был толстым мужчиной с блестящей лысиной, всегда пах дорогим табаком и носил белые костюмы, которые не сминались даже в жару.
— Доктор, — сказал он, стоя в дверях изолятора, — вы должны быть осторожнее с формулировками.
— Формулировки не заражают людей, господин Лакруа.
— Паника заражает. Она разрушает торговлю, порядок, доверие.
— Чума тоже.
— Мы ещё не доказали, что это чума.
Самир посмотрел на него поверх маски.
— Мёртвые доказательств не требуют.
Лакруа нахмурился.
— Похороны должны проходить без огласки.
— Вы хотите скрыть тела?
— Я хочу сохранить спокойствие.
— Спокойствие, основанное на лжи, — это не спокойствие. Это ожидание взрыва.
В тот же день доктор отправил вторую телеграмму в Алжир. В ней он перечислил симптомы, даты и адреса заболевших. Через шесть часов пришёл ответ: «Продолжать наблюдение. Избегать необоснованных мер».
Самир перечитал телеграмму трижды.
Лейла стояла у окна, за которым на больничный двор падал ослепительный солнечный свет.
— Они не верят? — спросила она.
— Верят.
— Тогда почему ничего не делают?
— Потому что признать болезнь — значит признать, что никто не знает, как её остановить.
Вечером в городе погасли первые окна.
Сначала закрылись лавки возле рынка. Потом перестали ходить дети. Женщины скупали уксус, камфору, чеснок и дешёвое мыло. На углах появились самодельные объявления: «Не заходить в дома, где есть больные», «Не покупайте рыбу», «Крыс приносить в управу», «Бегите на юг».
Кто-то начал убивать собак. Кто-то — кошек. На площади Республики старик в длинной рубахе кричал, что болезнь ниспослана за грехи богатых. Ему отвечал торговец, что чума пришла из Европы. Полицейские разогнали толпу.
На следующий день умер сам старик.
В больнице мест больше не было. Больных размещали в коридорах, в прачечной, в бывшей кладовой для угля. Лейла спала по два часа на деревянной скамье. Врачи из частных клиник сначала отказывались приходить, но через неделю почти все оказались в тех же коридорах.
Среди них был доктор Пьер Мартен, пожилой француз, много лет лечивший состоятельных жителей. Он хромал после старой травмы и постоянно кашлял, однако работал по восемнадцать часов в сутки.
— Вы всё ещё думаете, что это не чума? — спросил его Самир однажды ночью.
Мартен промывал руки в тазу с карболовым раствором.
— Я думаю, что болезни всё равно, как мы их называем.
— Но людям нужно знать.
— Людям нужно, чтобы мы не умирали первыми.
Самир посмотрел на старика.
— А если умрём?
— Тогда пусть хотя бы до последней минуты будем полезными.
Через несколько дней городскую управу пришлось закрыть. Господин Лакруа заболел одним из первых чиновников. Его нашли в кабинете, сидящим у раскрытого окна. Он был в белом костюме, но костюм стал серым от пота.
Его жена умоляла отправить его домой.
— В больнице нет мест, — сказала Лейла.
— Мы заплатим.
— Мест нет вообще.
— Вы не понимаете, кто он.
— Понимаю, — ответила Лейла. — Именно поэтому вам стоит отойти от двери. Здесь одинаково умирают заместители мэра и грузчики.
Лакруа умер через два дня. Его похоронили ночью, без колоколов и без речей.
После этого городская управа наконец признала эпидемию.
Гавань закрыли. Улицы перекрыли цепями. Все прибывающие суда помещали на карантин. Поезда останавливались за пределами города, пассажиров осматривали прямо на платформе. Письма обрабатывали паром. В дома, где находили больных, ставили красные метки.
Но болезнь уже не нуждалась в разрешении властей.
Она ходила по городу сама.
Её видели в тесных комнатах портовых рабочих, в гостиницах, где окна выходили на море, в домах испанских торговцев и в казармах, где солдаты спали по десять человек в одной комнате. Она не различала языков, веры и происхождения. Чума проходила под дверями, цеплялась за одежду, пряталась в шерсти крыс и в складках старых мешков.
Каждое утро в Оране начиналось с подсчёта.
Сколько заболело?
Сколько умерло?
Сколько осталось коек?
Сколько тел можно вывезти?
Числа сначала записывали аккуратно. Потом стали округлять. Через две недели перестали записывать имена всех умерших.
Лейла вела тетрадь, куда заносила каждого больного. Она писала мелким почерком: имя, возраст, адрес, состояние. В конце страницы ставила букву «В» или «У».
— Зачем вы это делаете? — спросил её мальчик по имени Ясин.
Он пришёл в больницу с отцом, который работал на мельнице. Отца поместили в изолятор, а мальчика отправили в карантинный двор. Ясин был худым, быстрым и постоянно что-то находил: пуговицы, куски проволоки, осколки стекла. На третий день он стал помогать санитаркам, потому что его никто не смог заставить сидеть без дела.
— Чтобы не забыть, — ответила Лейла.
— Кого?
— Всех.
— А если всё равно забудете?
— Тогда тетрадь не забудет за меня.
Ясин задумался.
— А если тетрадь потеряется?
Лейла посмотрела на толстую книжку.
— Тогда ты должен будешь всё запомнить.
Мальчик серьёзно кивнул.
Больница стала отдельным городом. В ней были свои улицы — коридоры, свои законы — расписания дезинфекции, свои новости — количество умерших за ночь. У входа дежурили солдаты, а на внутреннем дворе жгли одежду тех, кто не выжил.
Запах дыма стоял над городом постоянно.
Иногда Самир выходил к воротам и смотрел на Оран. Улицы пустели. Солнце всё так же отражалось в белых стенах, море всё так же сверкало, но город будто утратил способность отвечать самому себе.
Однажды вечером к больнице пришёл мужчина по имени Идрис. Он был владельцем небольшого кафе возле порта. Его привела жена, уже высокая температура и чёрные пятна на руках.
— Вы должны принять её, — сказал он доктору. — Мы живём одни. Никого больше нет.
— Конечно, примем.
— Я тоже хочу остаться.
— Нельзя.
— Я её муж.
— Если останетесь, заразитесь.
— Я уже заразился, если она заразилась.
Самир вздохнул.
— Это не так работает.
— Для вас, может быть.
Он смотрел на жену, пока санитарки уносили её в палату. Потом повернулся к доктору.
— Вы говорите людям не приближаться к больным, а сами каждый день входите к ним.
— Я врач.
— Значит, вам разрешено любить только на расстоянии?
Самир не нашёл ответа.
Идрис ушёл, но на следующий день вернулся с большой кастрюлей супа. Он оставлял её у ворот и исчезал до того, как кто-нибудь успевал поблагодарить.
Через неделю он перестал приходить.
Самир сам пошёл к его кафе. На двери висел замок. За стеклом стояли опрокинутые стулья, а на стойке лежала чашка с засохшим чаем.
В подвале нашли Идриса.
Он был ещё жив, но едва дышал. Его отвезли в больницу. Жену он пережил на один день.
Первые сорок дней эпидемии город терял людей ежедневно.
Морги переполнились. Старое кладбище закрыли, и тела начали хоронить в общей траншее за южной стеной. Священники и имамы спорили о порядке молитв, пока не заболели сами. В конце концов похороны стали безымянными: к могиле подъезжала телега, двое рабочих опускали тело, ставили номер на деревянном колышке и уходили.
Лейла однажды спросила Самира:
— Вы думаете, когда-нибудь найдут каждого?
— Не знаю.
— Я хочу, чтобы нашли.
— Почему?
— Потому что человек должен где-то продолжаться.
Она замолчала, затем добавила:
— Даже если только в имени.
Самир не сказал ей, что в последние дни начал забывать имена.
Он помнил лица, голоса, жесты. Помнил мальчика, который просил воды и всё время спрашивал о своей собаке. Помнил женщину, на руках которой были следы от обручального кольца. Помнил старика, умершего, держась за край простыни. Но их имена растворялись, как чернила под дождём.
В конце сентября в Оран пришёл корабль из Генуи. Он не знал о карантине или делал вид, что не знает. Капитан утверждал, что на борту нет больных, но при осмотре нашли трёх матросов с высокой температурой.
Корабль задержали в бухте.
Однако ночью несколько человек спустили шлюпку и попытались добраться до берега. Среди них был молодой моряк по имени Антонио. Он добрался до рыбацкой пристани и исчез в городе.
Через три дня заболели работники доков. Через неделю — жители квартала у старой крепости.
Это была вторая волна.
Она оказалась тяжелее первой.
Город, который начал привыкать к смерти, снова оказался застигнут врасплох. Люди думали, что худшее позади, что болезнь слабеет, что можно вернуть торговлю и открыть рынки. Появились первые улыбки, зазвучали голоса на улицах, хозяева лавок выставили наружу товары.
Потом снова появились крысы.
На этот раз их нашли не у портовых складов, а в домах, где уже переболели люди.
Доктор Мартен умер на второй день второй волны. Он упал прямо в коридоре, выронив металлический таз.
— Отнесите его в отдельную палату, — приказал Самир.
— Там нет мест, — сказала Лейла.
— Найдите.
— Кого вывести?
Самир оглянулся.
Коридор был полон людей. На койках лежали больные, некоторые ещё дышали, некоторые уже нет. Все смотрели на него.
— Никого, — сказал он. — Поставьте его в перевязочной.
Мартен очнулся через несколько часов. Он лежал на полу, накрытый простынёй.
— Как дела? — спросил он.
— Плохо.
— Значит, всё как обычно.
— Вам нужно отдохнуть.
— Я отдыхаю с удовольствием, доктор. Только не привык.
Самир сел рядом.
— Я боюсь, что мы не справимся.
Мартен слабо улыбнулся.
— Это хорошая мысль.
— Хорошая?
— Да. Человек, который уверен, что справится, опасен. Он перестаёт замечать то, чего не умеет.
— А что делать, если не справимся?
— Делать следующее необходимое.
— И всё?
— Всегда только это.
Он прожил ещё одну ночь. Утром его не стало.
В тот день Лейла впервые заплакала. Она стояла у стены, прижимая к лицу рукав, и пыталась плакать тихо, чтобы никто не услышал.
Самир подошёл к ней.
— Не нужно прятаться.
— Если я начну, я не остановлюсь.
— Тогда не начинайте.
— Вы сами плакали?
— Нет.
— Почему?
— Пока не успел.
Она посмотрела на него и вдруг рассмеялась — коротко, почти беззвучно.
— Вы ужасный человек.
— Мне говорили.
Вторую волну связывали с кораблём, но никто не мог доказать, что именно Антонио принёс болезнь. Его нашли через месяц в подвале заброшенного дома. Он был жив, но настолько слаб, что едва узнавал людей.
Когда Самир вошёл к нему, матрос зашевелился.
— Море, — прошептал он.
— Что?
— Я хотел вернуться к морю.
— Вы вернётесь.
Антонио улыбнулся.
— Все так говорят.
Он умер до рассвета.
После второй волны власти стали действовать жёстче. Дома обыскивали, рынки закрыли окончательно, людей, нарушивших карантин, арестовывали. На улицах появились патрули. В некоторых кварталах жители стали сопротивляться: они бросали камни, не хотели отдавать больных, прятали умерших родственников, чтобы не потерять дом.
На улице Сиди-эль-Хуари одна женщина заперлась с двумя детьми и не открывала дверь.
— Заберите меня, но не их! — кричала она изнутри.
— Они могут быть заражены, — ответил офицер.
— Тогда пусть умрут со мной!
Самир приехал туда вместе с Лейлой. Он говорил с женщиной почти час. Наконец она открыла дверь.
Внутри было темно и душно. Мальчик лет шести лежал на циновке, девочка сидела возле окна и держала его за руку.
— Как их зовут? — спросил Самир.
— Муса и Надия.
— У Мусы жар?
— Да.
— У Надии?
— Нет.
— Тогда Надию мы не заберём.
Женщина подняла голову.
— Вы обещаете?
— Обещаю.
— А Мусу?
Самир посмотрел на мальчика. Тот дышал тяжело, но глаза были открыты.
— Его нужно лечить.
— Вы вернёте его?
Доктор не ответил сразу.
— Я сделаю всё, что смогу.
— Это не обещание.
— Другого у меня нет.
Мусу привезли в больницу. Он выжил. Надия не заболела.
Но мать умерла через три дня.
Самир записал их имена в тетрадь Лейлы и рядом поставил знак, который потом долго не мог расшифровать: не «выздоровел» и не «умер», а что-то среднее, похожее на память.
К декабрю солнце стало мягче. Ветер с моря приносил холод, и на крышах по утрам лежала тонкая белая изморозь. Эпидемия начала отступать.
Никто не заметил этого сразу.
Сначала стало меньше звонков ночью. Потом больных перестали привозить каждый час. В палатах появились свободные койки. Санитары успевали мыть полы, не наступая на чьи-то вещи. Люди снова начали выглядывать из окон.
В декабре умерли ещё сотни.
В январе — десятки.
В феврале — семеро.
В марте — один.
Им был портовый рабочий, который скрывал болезнь до последнего и умер у закрытых ворот больницы. Его звали Абделькадером, но никто не знал его фамилии.
Когда прошла неделя без новых случаев, городская управа объявила эпидемию законченной.
Газеты писали о мужестве властей, дисциплине граждан и своевременных санитарных мерах. В отчётах указывали точное количество заболевших и умерших, но цифры не совпадали с теми, что хранились в тетради Лейлы.
Она принесла доктору несколько записных книжек.
— Я пересчитала, — сказала она. — Погибших было больше.
— Насколько?
— На тысячу сто тридцать два человека.
Самир пролистал страницы.
— Почему они их не внесли?
— Не внесли тех, кто умер дома. Тех, кого похоронили без регистрации. Тех, чьи родственники ушли из города. Тех, чьи имена никто не знал.
— И что вы будете делать?
— Я внесу их в список.
— В официальный?
— В настоящий.
Тетрадь Лейлы стала толще. Она переписывала имена по ночам, обращалась в мечети, церкви, мастерские, к портовым рабочим и соседям. Люди приносили клочки бумаги, письма, старые квитанции. Иногда они помнили только имя: «Звали его Салемом», «Она была из дома у фонтана», «У него был сын, но сын уехал».
Лейла записывала всё.
Весной Оран начал возвращаться к прежней жизни.
На рынок вынесли апельсины. В порту снова загудели краны. Трамваи пошли по расписанию. Открылись школы. В кафе Идриса новый хозяин поставил стулья на прежние места, хотя никто не знал, где был столик его жены.
На стенах ещё оставались красные метки. Некоторые дома стояли пустыми. В окнах висели белые ткани в память об умерших.
Люди говорили о будущем, стараясь не произносить слово «честь». Они обсуждали урожай, цены, погоду, новые корабли. Одни утверждали, что эпидемия была наказанием, другие — случайностью, третьи — проверкой. Большинство предпочитало не объяснять.
Самир вернулся в свою квартиру на улице Лион. Его жена погибла в первой волне. Она заболела, когда приносила еду в больницу, и умерла дома, потому что в тот день не осталось места ни на одной койке.
Он не говорил об этом никому.
В квартире всё осталось почти так же: кружка на кухне, вышитая салфетка, книга на подоконнике. Пыль покрыла мебель, но он не решался её вытереть. Ему казалось, что если изменить хоть что-то, то исчезнет последняя возможность вернуться в прежнюю жизнь.
Однажды вечером он вышел на крышу.
Оран лежал перед ним белый, тёплый, почти мирный. На западе море сливалось с небом. Над портом кружили чайки. Издалека донёсся смех.
Лейла поднялась по лестнице и встала рядом.
— Вы не спите? — спросила она.
— Теперь можно.
— Можно ли?
— Не знаю.
Она протянула ему папку.
— Это список.
— Я видел.
— Нет. Теперь полный.
Он открыл папку. На первой странице было написано: «Погибшие во время двух эпидемий в Оране, 1937–1938».
Под заголовком шли имена.
Самир листал страницы. Мелкие буквы заполняли их почти до краёв. Некоторые имена были зачёркнуты и написаны заново. Возле нескольких стояли вопросы. У некоторых не было фамилий. Но каждый человек, которого смогли вспомнить, теперь был здесь.
— Вы думаете, это что-нибудь изменит? — спросил Самир.
— Для умерших — нет.
— Для живых?
— Возможно.
— Люди хотят забыть.
— Да.
— Тогда зачем заставлять их помнить?
Лейла посмотрела на город.
— Потому что забывание тоже бывает болезнью.
Внизу, на улице, мальчик Ясин спорил с двумя другими детьми. Он вырос за месяцы эпидемии и теперь казался старше своих лет. В руках он держал жестяную коробку.
— Что там? — спросил Самир.
— Крыса, — ответил Ясин.
Лейла резко обернулась.
— Ты трогал её?
— Нет. Нашёл возле стены.
— Отнеси на обследование.
Ясин подбежал к доктору и протянул коробку. Внутри лежал маленький серый зверёк. Он был мёртв.
Самир надел перчатки и осторожно открыл крышку. Осмотрел тело, затем долго молчал.
— Ну? — спросила Лейла.
— Эта крыса умерла от голода.
Ясин облегчённо выдохнул.
— Значит, всё кончилось?
Самир посмотрел на него.
За годы после эпидемии он много раз слышал этот вопрос. Его задавали чиновники, торговцы, вдовы, дети, врачи. Каждый хотел получить простой ответ, который можно было бы положить на стол рядом с хлебом.
— Эта болезнь закончилась, — сказал он. — Но не все болезни заканчиваются сразу.
— Какие ещё?
Доктор посмотрел на белые дома, на улицы, по которым снова шли люди, на море, где качались корабли.
— Страх. Жадность. Равнодушие. Самоуверенность.
Ясин нахмурился.
— От них тоже умирают?
— Иногда.
Мальчик подумал и спросил:
— А лечить их можно?
— Можно пытаться.
— Как?
Самир взглянул на Лейлу.
— Называть вещи своими именами. Помогать тем, кому хуже. Не оставлять мёртвых без имени. И помнить, что город — это не стены.
— А что?
— Люди, которые не дают друг другу исчезнуть.
Ясин кивнул, будто понял, и убежал.
Солнце опускалось за порт. Вечерний ветер разгонял пыль, и где-то далеко звонил колокол. В другом квартале ему отвечал голос муэдзина. Два звука смешались над крышами, как смешивались в Оране языки, лица, запахи и судьбы.
Лейла закрыла папку.
— Вы вернётесь в больницу завтра?
— Конечно.
— Там осталось совсем мало пациентов.
— Значит, у нас будет время вымыть окна.
— И отремонтировать крышу.
— И вылечить тех, кто боится заходить внутрь.
Она улыбнулась.
Город постепенно наполнялся голосами. На площади открывали ставни. Кто-то звал ребёнка домой. В порту гудел корабль. На рынке спорили из-за цены на финики.
Оран снова становился шумным.
Но в его шуме навсегда осталось место для тишины — той, что наступает после смерти, перед признанием, во время ожидания. Иногда по ночам жители просыпались и долго слушали, не вернулась ли болезнь. Иногда им мерещился топот крыс за стеной, и они зажигали лампу.
А утром всё равно выходили на улицу.
Они открывали двери, выносили воду, чинили лодки, пекли хлеб и произносили имена тех, кого не хотели отдавать забвению.
Так город и выжил.
Не потому, что был сильнее чумы.
А потому, что однажды понял: победа над болезнью начинается не тогда, когда исчезает последний больной, а тогда, когда живые перестают считать чужую смерть чужим делом.
