Коридор Института Перспективных Заблуждений был выкрашен в цвет унылого оптимизма — бледно-салатовый, будто сама надежда простудилась и чихала кисточкой. Именно по этому коридору, словно два заблудившихся маятника, двигались к заветной двери наши герои.
Первого звали Аркадий. Он носил очки с квадратными линзами, которые делали его похожим на озабоченную стрекозу, получившую диплом менеджера. В руке он сжимал кожаную папку с завязками — такую, какую носят люди, чья профессия не существует, но очень хочется, чтобы о ней сняли сериал. Папка была утыкана значками: «Я в ресурсе», «Говорите медленно — я записываю», «Инновационный прорыв — это когда вчера не получилось, а сегодня уже дорого». На шее у Аркадия висел бейдж с надписью «Ведущий специалист по аудиальной экспертизе замкнутых пространств». Должность была выдумана им лично три часа назад, но печать отдела кадров на ней выглядела на удивление убедительно.
Второго звали Лёва. Умный вид был его второй натурой — прямо как кожа, только более складная. Он никогда не говорил «здравствуйте», он говорил «примем как рабочую гипотезу». Лёва носил водолазку с длинным воротом, который можно было драматически одергивать в моменты интеллектуального превосходства. На его лице постоянно блуждало выражение человека, который знает ответ на вопрос, который вы еще не придумали. И ответ этот будет неудобным.
Они остановились перед дверью. Обычная такая дверь — ДСП, покрашенная ядовито-оранжевым, словно ее нарядили в костюм участника дорожного движения. Табличка на ней гласила: «Не входить — идёт эксперимент». И ниже, приписанное красным фломастером, явно другой рукой: «Это касается ВСЕХ, даже если вы очень умные».
— Слушай, — сказал Аркадий, прищурив один глаз и приставив ладонь к уху так театрально, будто ловил радиоволну из 1917 года. — Судя по звукам изнутри, там либо открывают тайну бессмертия, либо кто-то уронил сто коробок с вилками.
Он выдержал паузу, давая возможность оценщикам таланта в небесах поставить десять баллов, и добавил:
— Как эксперт по звукам из закрытых помещений, я склоняюсь ко второму.
Лёва задумался. Это было видно по тому, как его лоб собрался в гармошку нереализованных логических конструкций. Он одернул ворот водолазки — раз, второй, и наконец выдал:
— Но если это бессмертие, то вилки могли уронить бессмертные вилки. Логично?
Аркадий медленно повернул голову. Очки блеснули — это был блеск человека, который только что увидел черную дыру в собственном методе расчета.
— Повтори, — попросил он, доставая из папки блокнот.
Лёва повторил, аккуратно, по слогам, как будто диктовал теорему Ферма для детей с дислексией.
— Зафиксировано, — сказал Аркадий и записал что-то, очень похожее на «бесмертные вилги». — Гипотеза о бессмертных вилках принята к рассмотрению.
В этом месте любой нормальный человек либо задумался бы о смысле жизни, либо пошел пить кофе, либо вызвал обоим санитаров. Но дверь перед ними была не просто дверью. Это была дверь Института Перспективных Заблуждений, учреждения, где штатными единицами числились девять кандидатов неопределенных наук и один лаборант, который уже три года пытался доказать, что кофе без кофеина — это вода с комплексом неполноценности.
— Переходим к плану Б, — объявил Аркадий и поднял указательный палец. — Стучим и спрашиваем: «Вы там бессмертные или просто неаккуратные?»
Лёва кивнул с видом лорда, который только что утвердил бюджет на империю.
— Хорошо сформулировано. Исключает ложную дихотомию, допускает вариант «бессмертные и неаккуратные одновременно».
— Я не об этом думал, но спасибо.
Аркадий постучал. Три раза — уверенных, хорошо поставленных удара человека, который стучит во все закрытые двери, потому что когда-то ему сказали, что настойчивость — это почти талант.
Тишина.
Они переглянулись. Лёва демонстративно посмотрел на часы — швейцарские, с хронографом и функцией «скромное превосходство».
— Задержка реакции — 4,7 секунды, — прошептал он. — Это либо глубокие размышления, либо человек набирает номер эвакуатора.
— Или бессмертные не отвечают на стуки смертных, — добавил Аркадий, делая пометку в блокноте. — Есть такой протокол.
— Какой именно?
— Не помню. Но точно есть.
Аркадий постучал сильнее. На этот раз дверь жалобно скрипнула, а табличка «Не входить» совершила колебательное движение, которое можно было истолковать как «ну ладно, заходите уже».
И тут изнутри раздался голос.
Не просто голос — Голос. Низкий, чуть дребезжащий, с интонацией человека, который просыпается после пятисотлетней спячки и понимает, что забыл выключить утюг.
— Кто там? — спросил Голос.
Аркадий и Лёва переглянулись с такой синхронностью, будто были сиамскими близнецами, соединенными спинным мозгом абсурда.
— Экспертная группа, — бодро ответил Аркадий. — Аудиальный мониторинг замкнутых сред. Плановый обход.
Молчание. Потом звук шагов — тяжелых, шаркающих, с периодическим звоном, похожим на бряцанье столовых приборов, попавших в мясорубку вместе с велосипедом.
— У меня тут эксперимент, — сказал Голос уже ближе. — Строго конфиденциальный. С грифом «Не для тех, кто носит дурацкие бейджи».
Аркадий незаметно повернул бейдж надписью к себе.
— Мы ценим конфиденциальность, — вступил Лёва, поправляя водолазку. — Я, например, до сих пор никому не рассказал, что в третьей лаборатории пытались скрестить кактус с микроволновкой.
— Это был проект «Пустынный попкорн», — шепотом пояснил Аркадий. — Закрыли после того, как кактус начал размораживать котлеты.
Из-за двери донесся вздох. Тяжелый, многослойный, с таким количеством подтекстов, что его хватило бы на библиотеку невысказанных претензий.
— Слушайте, эксперты, — сказал Голос устало. — Если вы сейчас уйдете, я вам заплачу. Сколько хотите. У меня там, знаете ли, приборы, вилки, бессмертие — всё в процессе. Нельзя отвлекаться.
Аркадий и Лёва одновременно выпрямились. Как две собаки, услышавшие слово «гулять», но не уверенные, что это про них.
— Бессмертие? — переспросил Аркадий, делая в блокноте жирную стрелку к слову «вилги».
— Я этого не говорил, — быстро сказал Голос.
— Сказали, — хором ответили эксперты.
Наступила пауза. Ее нарушал только звук: что-то металлическое упало на пол снова. Потом еще что-то. А потом посыпалось всё — с таким оглушительным грохотом, будто в комнате обрушился мост из столового серебра, по которому ехал танк с набором барабанных палочек.
Аркадий торжествующе поднял палец:
— Сто коробок с вилками. Я же говорил.
— Или бессмертные вилки падают в ритуале инициации, — возразил Лёва. — Вы не можете исключить такую возможность.
— Могу. Я эксперт.
— Вы специалист по звукам. А я — по неисключаемым возможностям.
— Это не профессия!
— Это призвание, — парировал Лёва и задрал подбородок так высоко, что его водолазка жалобно скрипнула.
В этот момент дверь открылась.
Сначала появилась рука. Костлявая, с длинными пальцами, на одном из которых была бирка — как на багаже в аэропорту, только с надписью «Экспериментальный образец № 7. Обращаться осторожно: нервный». Потом показался второй рукав — лабораторный халат в пятнах непонятного происхождения. Пятна были зеленые, фиолетовые и одно — подозрительно похожее на соус карри.
А потом вышел Он.
Человек. В возрасте, который уже невозможно определить без радиоуглеродного анализа. Лысина блестела так, что на нее можно было наводить солнечные зайчики. В глазах за очками толще Аркадьевых плескалась такая бездна усталости, будто этот человек лично беседовал с каждым дураком на планете и у каждого взял автограф.
— Добрый день, — сказал он нехотя. — Я профессор Штопор. Заведующий лабораторией «Вечный звяк». Чем обязан вторжению экспертной группы из… кого вы там?
— Из самого себя, — гордо сказал Аркадий. — И из своего профессионального чутья.
— Боже, еще один, — вздохнул профессор и перевел взгляд на Лёву. — А этот с вами?
— Я теоретик, — пояснил Лёва. — Исключаю невозможное. Остаюсь с невероятным.
Профессор Штопор моргнул. Один раз — медленно, будто в его голове прямо сейчас разворачивалась новая звездная система, где этой фразе отводилось место красного карлика с завышенной самооценкой.
— Заходите, — сказал он наконец. — Но если вы из Роспотребнадзора по несуществующему — у меня лицензия в сейфе. Если из налоговой — я уже мертв, и это не шутка, документы есть. Если из обоих — то сейф пуст.
Он развернулся и ушел внутрь, даже не проверив, идут ли гости. Пошли. Конечно, пошли.
Лаборатория оказалась просторной комнатой, которая когда-то была, вероятно, актовым залом. Теперь здесь царил идеальный, классический, занесенный в учебники хаос. Столы были завалены колбами, осциллографами и приборами, названия которых заканчивались на «-метр», но никто не мог вспомнить на что. В центре стояла огромная клетка, похожая на вольер для шимпанзе, но с табличкой «Зона временной неаккуратности». На полу — и вот это было главным — валялись сотни, тысячи вилок.
Они были повсюду. Обычные столовые вилки, десертные вилки, вилки-тройчатки, вилки с загнутыми зубьями, вилки с гравировкой «Сувенир из Кисловодска», вилки, которые явно входили в наборы с ложками-невидимками (ложек не было). И все они лежали на полу в живописном, геологическом беспорядке, как будто здесь только что землетрясение боролось с нашествием варваров и проиграло обоим.
— Ого, — сказал Аркадий, открывая папку и начиная считать.
— Ага, — сказал профессор, садясь на табурет и закуривая что-то, очень похожее на сигару, которая прошла психиатрическую экспертизу и была признана невменяемой.
— Это и есть эксперимент? — спросил Лёва, перешагивая через особенно коварную вилку, лежавшую зубьями вверх.
Профессор Штопор сделал глубокую затяжку и выпустил дым, который принял форму вопросительного знака. Потом еще одну — на этот раз вышел восклицательный.
— Эксперимент, — сказал он, — заключается в следующем. Я пытаюсь открыть секрет бессмертия.
— Так и знал! — воскликнул Аркадий.
— Но, — профессор поднял палец, — я делаю это с помощью вилок.
Наступила та тишина, которая бывает только в трех случаях: перед смертью, после гениальной шутки или когда нейроны в головах всех присутствующих одновременно совершают кульбит и приземляются в позе «я ничего не понимаю».
— С помощью… вилок? — переспросил Лёва с осторожностью человека, который проверяет, не ослышался ли он, и надеется, что ослышался.
— С помощью вилок, — подтвердил профессор. — Семь лет исследований, четырнадцать грантов, одна условная судимость за незаконное скрещивание столовых приборов — и я на пороге прорыва.
— Но как вилки связаны с бессмертием? — не выдержал Аркадий. — Логика где? Экспертиза? Здравый смысл, в конце концов!
Профессор посмотрел на него с выражением, которое обычно бывает у кота, когда он не собирается ловить мышь, но готов долго и нудно объяснять, почему это неэффективно.
— Молодой человек, — сказал он мягко. — А вы знаете, почему вилки падают со стола?
— Потому что их толкают? — неуверенно предположил Аркадий.
— Гравитация, — вступил Лёва, чувствуя себя на своей территории. — Земное притяжение, второй закон Ньютона, ускорение свободного падения, базис классической механики.
— Неправильно, — сказал профессор. — Неправильно, неправильно и еще раз мимо кассы. Вилки падают потому, что они хотят упасть.
Аркадий медленно закрыл папку. Лёва одернул водолазку так сильно, что она издала звук разрываемой материи.
— Вы хотите сказать, — произнес Лёва чеканя слова, — что вилки обладают волей?
— Не просто волей, — профессор встал и подошел к ближайшей куче столовых приборов. — Они обладают волей к бессмертию. Посмотрите на них.
Они посмотрели. Вилки лежали и не думали становиться бессмертными.
— Они упали, — продолжал профессор, обводя рукой лабораторию как дирижер, заказавший оркестр безумия. — Упали по собственной воле. А зачем падать, если вы вещь? Затем, что вы не вещь. Вы — посредник. Связующее звено между бытом и бытием.
Он поднял одну вилку. Обычную, с погнутым зубцом и выцветшей ручкой. Посмотрел на нее влюбленным взглядом.
— Вот она. Упала триста семьдесят два раза. Каждый раз — чуть ближе к истине.
— К какой истине? — спросил Аркадий, снова открывая папку и начиная писать что-то на полях, очень быстро и с большим количеством заглавных букв.
— К истине о том, что бессмертие — это не вечная жизнь. Это вечное падение. Вечное движение вниз. В пропасть, в тарелку, в суп, в вечность. Вилка падает — и не разбивается. Она просто… продолжает падать. Бесконечно. Поняли?
Лёва открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Это напоминало работу китайского театра теней, где актер страдал запором.
— То есть, — медленно начал он, — вы хотите сказать, что секрет бессмертия — это научиться падать, как вилка?
— Браво! — профессор захлопал. — Вы поняли быстрее, чем мой лаборант. А ему я объяснял три года.
— И где ваш лаборант? — спросил Аркадий с подозрением.
Профессор указал на угол. В углу, на кушетке, сидел молодой человек в белом халате и методично, с абсолютно пустыми глазами, складывал вилки в башню. Башня рушилась на пятой штуке. Он начинал заново.
— Вот уже полгода, — вздохнул профессор. — Посвящен в теорию. Но пока не может принять. Говорит, что если вилки хотят падать, то почему они не хотят лежать. А я ему отвечаю: лежать — это удел ложек. Ложки не падают. Ложки ждут. Они пассивны, они — наблюдатели. А вилки — акторы, понимаете? Они действуют! Они вонзаются в реальность!
И тут, словно в подтверждение его слов, одна из вилок, лежавших на самом верху кучи, вдруг соскользнула и с металлическим звоном упала вниз.
Аркадий и Лёва подпрыгнули. Профессор блаженно улыбнулся и записал что-то в свой блокнот — потертый, с печатью института на обложке.
— Сто двенадцатый раз, — сказал он счастливым голосом. — Прогресс.
— В чем прогресс? — пискнул Аркадий.
— В том, что она упала не тогда, когда я ждал, а тогда, когда захотела сама. Это, знаете ли, прорыв. Эмансипация столового прибора. Теория осознанного падения.
Лёва вдруг замер. Его лицо приобрело то выражение, которое обычно бывает у средневекового монаха, когда он понимал, что гелиоцентрическая система всё-таки имеет право на существование, но за нее сожгут. Очень выразительное лицо.
— Профессор, — сказал он медленно. — А если вилки падают по своей воле, и это приближает их к бессмертию… то что мешает им упасть… бессмертными?
Профессор Штопор замер. Медленно, очень медленно, он повернулся к Лёве. Снял очки. Протер их. Надел обратно. Посмотрел с уважением, которого не оказывал даже лауреатам Нобелевской премии, заходившим в его лабораторию за пять лет до этого (заходили двое, ушли в состоянии глубокого когнитивного диссонанса).
— Молодой человек, — сказал он дрогнувшим голосом. — Это… это гениально.
— Спасибо, — скромно сказал Лёва, одергивая водолазку.
— Вы только что решили проблему, над которой я бился три года! Бессмертные вилки! Конечно! Они не просто падают — они падают, уже будучи бессмертными! А значит, их падение — это не путь к вечности, это проявление вечности! Это, я бы сказал, тавтологический манифест столовой утвари!
Профессор радостно забегал по комнате, перепрыгивая через вилки. Аркадий тем временем что-то яростно писал в папке, изредка поднимая глаза к потолку с видом человека, который понял, что его диплом по экспертизе звуков — это на самом деле диплом по экспертизе звуков в мире, где вилки говорят на санскрите.
— Но профессор, — вмешался он, — у меня есть методологический вопрос.
— Валяйте, эксперт.
— Если вилки бессмертны, то почему они гнутся?
Профессор остановился. Посмотрел на вилку в своей руке. Та была погнутой.
— А потому, — сказал он тихо, — что бессмертие — это не прочность. Это вечность. Вечность может быть погнутой. Вечность может быть ржавой. Вечность — это не состояние металла, это состояние духа. А дух вилки — падать. Падать всегда, падать везде, падать вопреки. Это… это очень красиво, если подумать.
Лёва растроганно потер переносицу. Казалось, сейчас он заплачет от восторга. Аркадий же, наоборот, стал выглядеть так, будто у него внутри что-то сломалось. Что-то важное. Что-то, отвечавшее за различие между ложкой и вилкой.
— Хорошо, — сказал Аркадий, закрывая папку и пряча блокнот. — Хорошо. Допустим. Но есть еще один звук.
— Какой? — спросил профессор.
— Когда мы стояли за дверью, я слышал не только падение вилок. Я слышал еще кое-что.
Он выдержал паузу, как заправский детектив, который сейчас предъявит убийственный улику.
— Я слышал смех. Несколько раз. Короткий, сдавленный смех. Похожий на…
— …на смех человека, который знает правду, — закончил за него профессор неожиданно серьезно.
— Нет, — сказал Аркадий. — На смех лаборанта, который не спит уже трое суток и которому всё кажется смешным.
Профессор медленно обернулся к углу. Лаборант сидел на кушетке, складывал башню из вилок, и на его лице не было ни тени эмоций. Полное, бездонное спокойствие человека, который видел истину и решил, что ложь гораздо удобнее.
— Это не он смеялся, — сказал профессор тихо. — Это смеялись вилки.
Тишина ударила по ушам, как холодный душ после сауны безумия.
— Вилки смеются? — переспросил Лёва голосом человека, у которого только что математика закончилась, а началась поэзия.
— Когда они счастливы, — кивнул профессор. — Когда понимают, что их падение не напрасно. А сегодня они особенно счастливы, потому что вы принесли новую идею. Идею, которая их… освобождает.
Он подошел к Лёве и пожал ему руку. Долго, торжественно, с легким поклоном.
— Благодарю вас, теоретик. Вы только что продлили мой эксперимент еще на пять лет. Может быть, на десять. Может быть, навсегда.
— Навсегда? — переспросил Аркадий.
— Ну да. Если я открою бессмертие, то смогу изучать вилки вечно. А если не открою — то тоже вечность, но уже как вилка. Потому что, знаете ли, в этой лаборатории уже никто не умирает. Мы просто падаем. Периодически.
И тут Аркадий совершил роковую ошибку. Он сделал шаг назад. Наступил на вилку, поскользнулся и полетел вниз.
Время замедлилось. Аркадий видел пролетающие мимо него кучи столовых приборов, удивленное лицо Лёвы, счастливую улыбку профессора и абсолютное, ангельское безразличие на лице лаборанта. А потом он упал.
Упал на пол, среди тысяч вилок, и больно ударился копчиком.
— Ой, — сказал он.
— Поздравляю! — воскликнул профессор Штопор, хлопая в ладоши. — Ваш первый шаг к бессмертию!
— Я просто упал!
— Именно. Просто. Искренне. Без попытки удержаться. Это ли не начало вечности?
Лёва задумчиво посмотрел на поверженного друга и одернул водолазку.
— Аркадий, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Вы только что экспериментально подтвердили мою гипотезу о бессмертных вилках. Поздравляю. Вы теперь — часть протокола.
— Я — часть вашего бреда, — простонал Аркадий, пытаясь встать.
Но встать не получилось. Потому что в этот момент по его спине что-то пробежало. Маленькое, металлическое и очень настойчивое. А потом еще одно. И еще.
Они смотрели. Десятки вилок вдруг начали двигаться. Сами по себе. Медленно, грациозно, как будто их вели невидимые руки какого-то космического дирижера безумия. Они подползали к Аркадию, обступали его, окружали.
— Что происходит? — закричал он.
— Они принимают вас, — торжественно сказал профессор. — Они признали в вас своего. Видите, как они тянутся? Они хотят, чтобы вы упали снова. И снова. И всегда.
— Вызовите санитаров! — взвизгнул Аркадий.
— Санитары уже здесь, — сказал лаборант из угла и впервые за всё время улыбнулся.
На его лбу, под светом люминесцентной лампы, блеснула маленькая металлическая пластинка. Похожая на вилку.
Съежившуюся, сплющенную, но всё еще вилку.
Лёва медленно попятился к выходу. Профессор Штопор тем временем достал новый блокнот и написал на обложке: «Эксперимент № 548. Гипотеза бессмертных вилок — ПОДТВЕРЖДЕНА. Источник: экспертная группа, второй эксперт. Первый эксперт — теперь часть данных».
— Вы не выйдете отсюда, — сказал профессор мягко, заметив маневры Лёвы. — Дверь заперта. С той стороны, где стоит табличка «Не входить — идёт эксперимент». А вы уже вошли. И уже падали.
— Я не падал! — возразил Лёва.
— Упадёте. Это лишь вопрос времени. Вилки очень терпеливы. Они ждали миллионы лет, пока кто-то не поймет их природу. А теперь, когда вы поняли — они не отпустят. Вы мой. Вернее, вы их.
Он указал на пол. Из-под кушетки, из-под столов, из трещин в стенах выползали новые вилки. Тысячи. Миллионы. Они покрывали пол живым, металлическим ковром, который дышал, звенел и явно хотел чего-то большего, чем просто лежать.
Аркадий наконец вскочил, отряхиваясь, и с ужасом уставился на свой блокнот. Тот был весь исписан одной и той же фразой, которую он, как выяснилось, писал несколько минут в трансе:
«Вилки. Вилки. Вилки. Они падают. Они смеются. Они бессмертны. Вилки. Вилки. Я тоже вилка».
— Это вы написали? — спросил профессор, заглядывая в блокнот.
— Не помню, — прошептал Аркадий.
— Тем лучше. Это чистое бессознательное. А бессознательное, как известно, всегда ближе к истине. Особенно если эта истина — вилка.
Лёва больше не пытался открыть дверь. Он стоял у стены, сжимая в руке погнутую вилку с гравировкой «Сувенир из Кисловодска», и смотрел на неё влюбленными глазами. Водолазка его была расстегнута. Бейдж Аркадия валялся на полу, и кто-то — или что-то — приколол к нему маленькую десертную вилочку.
— Знаете, — сказал Лёва неожиданно спокойным голосом. — В этой теории что-то есть. Действительно есть. Вся наша жизнь — это попытка удержаться. Удержаться на работе, в отношениях, в этом мире. А нужно просто… упасть.
— Именно! — профессор чуть не плакал от счастья. — Именно! Упасть и не пытаться встать! Упасть и стать частью вечного падения! Упасть и…
Он не договорил. Потому что в этот момент дверь лаборатории с грохотом вылетела наружу, и на пороге появились двое в белых халатах, но с очень серьезными лицами.
— Институт санитарии по борьбе с нелегитимными экспериментами, — сказал первый, показывая корочки. — Профессор Штопор, вы арестованы за распространение ложных теорий о столовых приборах.
— Это не ложные теории! — закричал профессор. — Это прорыв! Спросите у них!
Он указал на Лёву и Аркадия. Лёва всё еще сжимал вилку и мечтательно улыбался. Аркадий же вдруг громко, заливисто, неестественно рассмеялся.
— Видите? — закричал профессор. — Они понимают!
— Они — подопытные, — холодно сказал второй санитар. — Лаборант вызвал нас. Сказал, что профессор уже три года кормит сотрудников пюре из бессмертных вилок, и у них начались галлюцинации.
Профессор замер. Медленно, очень медленно, он обернулся к углу. Лаборант сидел на кушетке, складывал вилки в башню и улыбался. Той самой улыбкой человека, который слишком долго ждал и наконец дождался.
— Предатель, — прошептал профессор.
— Я люблю вилки, — сказал лаборант, не поднимая глаз. — Но я больше люблю спокойствие. А с вами, профессор, спокойствия нет. Только падение. Вечное, бесконечное падение. А я хочу лежать. Как ложка.
Он взял одну вилку, поломал её пополам и бросил на пол.
— Ложкой быть проще. У ложек нет цели. Ложки просто лежат и ждут супа. А вилки вечно куда-то вонзаются. Это утомляет.
Санитары надели на профессора наручники. Тот не сопротивлялся. Он лишь смотрел на Лёву с Аркадием и тихо повторял:
— Вы же поняли. Вы же поняли правду. Скажите им. Скажите, что вилки бессмертны!
Лёва посмотрел на профессора, потом на санитаров, потом на вилку в своей руке. Медленно, торжественно, с видом римского сенатора, выносящего вердикт, он одернул водолазку и произнес:
— Профессор, я безусловно признаю вашу теорию… неопровержимой в рамках выбранной вами парадигмы. Однако, как теоретик, я обязан рассмотреть альтернативную гипотезу, согласно которой вы просто… роняли вилки.
Профессор открыл рот.
— Три года подряд, — продолжил Лёва. — Сто коробок. Каждый день. И записывали звук падения. А потом делали вид, что это эксперимент. Но на самом деле вам просто нравился звон.
— Это ложь! — взревел профессор, но его уже тащили к выходу.
— И еще, — добавил Аркадий, наконец придя в себя и поднимая свой блокнот. — Как эксперт по звукам, я заявляю: этот звон — не смех бессмертных вилок. Это звон ста обычных коробок с вилками, которые роняет пожилой профессор, страдающий болезнью Паркинсона и манией величия. Мое заключение.
Он написал что-то в блокноте, оторвал лист и прилепил на дверь. Там было выведено крупными буквами:
«ЭКСПЕРТИЗА ЗАВЕРШЕНА. ДИАГНОЗ: НЕАККУРАТНОСТЬ. БЕССМЕРТИЕ НЕ ОБНАРУЖЕНО. ВИЛКИ — ОБЫЧНЫЕ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: КУПИТЬ ПЛАСТМАССОВЫЕ».
Лёва посмотрел на этот лист, потом на Аркадия, потом на лаборанта, который уже спал на кушетке, обняв разломанную вилку как плюшевого мишку.
— Знаете, — сказал Лёва задумчиво. — А ведь в чём-то профессор был прав.
— В чём именно? — спросил Аркадий.
— В том, что вилки падают. И в этом есть что-то… вечное. Может, и не бессмертие. Но что-то.
Он вышел в коридор. Аркадий за ним. Дверь с табличкой «Не входить — идёт эксперимент» закрылась сама собой.
Изнутри донесся звон. Короткий, звонкий, очень похожий на смех.
Но это, наверное, просто показалось.
