Усадьба Ферндин утопала в густых, влажных сумерках конца ноября. Этот затерянный в лесной чаще дом, скрытый от людских глаз стеной почерневших от дождя дубов и вязов, стал для нас не просто убежищем, а целым миром. Миром, границы которого очерчивались светом камина в гостиной и звуком шагов моего мужа.
Я сидела у огня, положив на колени раскрытый томик стихов, но уже давно не читала. Мой взгляд был устремлен на Эдварда. Он стоял у окна, слегка опираясь здоровой рукой на тяжелую бархатную портьеру. Его изувеченная рука была спрятана в складках темного домашнего халата. Он смотрел в никуда — его незрячие глаза были обращены к стеклу, за которым хлестал безжалостный осенний ливень.
Прошло восемь месяцев с того дня, как мы поженились в маленькой деревенской церкви. Восемь месяцев тишины, абсолютного единения и мучительного, медленного исцеления. Эдвард Рочестер, некогда подобный дикому орлу, привыкал к своей слепоте с тяжелым, угрюмым достоинством. Он больше не бушевал, не проклинал небеса, но иногда на него накатывали периоды мрачного оцепенения. В такие минуты он казался себе обузой, сломанным деревом, за которое я, по своей нелепой жертвенности, решила цепляться.
— Дождь усиливается, Джейн, — произнес он вдруг, не поворачивая головы. Его глубокий, раскатистый баритон заполнил комнату, заглушив треск поленьев. — Я слышу, как вода бьет по карнизам с яростью обезумевшей толпы.
— Да, Эдвард. Ливень не прекращается с самого полудня. Дороги, должно быть, окончательно размыло.
Он медленно повернулся на звук моего голоса.
— Значит, мы отрезаны от мира. Заперты в этом сыром каменном склепе. Ты, должно быть, чувствуешь себя пленницей, моя бедная птичка? Заперта в клетке со слепым, искалеченным медведем, пока за окном бушует буря.
Я отложила книгу, подошла к нему и взяла его за здоровую руку. Его пальцы, холодные и напряженные, мгновенно переплелись с моими.
— Если это клетка, сэр, то ключи от нее я давно выбросила по собственной воле. И мне нет дела до того, что происходит за этими стенами. Мой мир здесь, в этой комнате.
Эдвард горько усмехнулся и привлек меня к себе. Его лицо, испещренное шрамами — следами того страшного пожара в Торнфилде, — оказалось совсем близко. Я чувствовала запах его кожи: смесь сандала, шерсти и едва уловимой горечи.
— Твой мир молод, Джейн. Ему нужны краски, солнце, движение. А я могу предложить тебе лишь вечную ночь. Иногда, слушая твое легкое дыхание рядом, я проклинаю свой эгоизм. Я должен был прогнать тебя тогда, в первый же день твоего возвращения. Должен был заставить тебя уехать, найти человека с целыми глазами и неискалеченными руками, который смог бы вести тебя по жизни, а не виснуть на тебе мертвым грузом.
Его слова резанули меня по сердцу, но я давно научилась не поддаваться его меланхолии. Я высвободила руку, поднялась на мысочки и положила обе ладони на его суровое, напряженное лицо.
— Если бы вы попытались прогнать меня, Эдвард, я бы села у ваших дверей и сидела бы там до тех пор, пока вы не впустили бы меня обратно. Вы знаете, что я упряма. Вы знаете, что я принадлежу вам, так же как вы принадлежите мне. И я запрещаю вам говорить о себе как о мертвеце. Вы мой муж, мой господин, и я счастлива служить вам, потому что служу по любви, а не по принуждению.
Он издал глухой, прерывистый вздох и уткнулся лбом в мое плечо. Его могучее тело слегка дрожало. В такие моменты я понимала, насколько уязвим этот сильный человек, насколько он нуждается в моих постоянных, неустанных подтверждениях того, что его уродство не вызывает у меня отторжения.
— Моя Джейн, — прошептал он, зарываясь губами в мои волосы. — Мой верный эльф. Что бы я делал в этой тьме, если бы не твой голос?
На следующий день буря стихла, уступив место холодному, прозрачному осеннему дню. Воздух был напоен запахами прелой листвы и влажной земли. Эдвард был беспокоен с самого утра. Ему хотелось движения, хотелось вырваться из стен Ферндина, которые, несмотря на мою заботу, порой давили на него.
— Проведи меня в лес, Джейн, — попросил он после завтрака. — Я хочу чувствовать холодный ветер на своем лице. Я хочу слышать, как хрустят ветки под ногами.
Я укутала его в тяжелый плащ, надела свою простую серую шаль, и мы вышли из дома. Он тяжело опирался на мою руку, но шаг его был твердым. Лес Ферндина, древний и дикий, окружал нас плотным кольцом. Деревья стояли обнаженные, их черные ветви графично вырисовывались на фоне бледно-голубого неба.
Мы шли по старой просеке, усыпанной мокрой хвоей и опавшими листьями. Тишина была звенящей. Только изредка где-то в вышине кричала птица. Эдвард шел молча, его лицо было обращено вверх, словно он пытался поймать остатки скупого осеннего солнца.
— Расскажи мне, что ты видишь, — вдруг нарушил он молчание.
— Я вижу старые дубы, Эдвард. Их стволы покрыты зеленым и серебристым мхом. Справа от нас небольшая лощина, там скопился туман, похожий на пролитое молоко. Небо сегодня ясное, но бледное, как выцветший шелк.
— А краски? Какие сегодня краски, Джейн?
Его голос был таким тоскливым, что у меня сжалось горло.
— Краски приглушенные, сэр. Много коричневого, медного, темно-зеленого. Листья под нашими ногами похожи на ржавые монеты.
Эдвард остановился. Он выпустил мою руку и, сделав шаг вслепую, прислонился спиной к мощному стволу старого вяза.
— Ржавые монеты… — повторил он задумчиво. — Знаешь, что самое страшное в слепоте, Джейн? Не то, что ты спотыкаешься о мебель. И не то, что ты не можешь сам прочитать письмо. Самое страшное — это то, что память о цветах начинает тускнеть. Я боюсь забыть, как выглядит зелень весенней травы. Я боюсь забыть цвет твоих глаз.
Он протянул здоровую руку в пространство, и я мгновенно шагнула вперед, позволяя его пальцам коснуться моего лица. Его прикосновения были легкими, трепетными, словно он читал мои черты по Брайлю. Он провел большим пальцем по моей скуле, очертил линию бровей, коснулся губ.
— Я помню, что они карие, — тихо продолжал он, словно в трансе. — Но иногда во сне мне кажется, что я теряю оттенок. Я помню твое бледное, серьезное лицо, но боюсь, что однажды мой разум сотрет его, оставив лишь пустоту. Я бы отдал всё свое состояние, всю свою оставшуюся жизнь, чтобы увидеть тебя всего на одну секунду. Чтобы убедиться, что ты реальна, что ты не призрак, созданный моим больным воображением, чтобы свести меня с ума.
— Я реальна, Эдвард. Я здесь. Я дышу, я говорю с вами. Вам не нужно видеть меня глазами, чтобы знать, что я принадлежу вам.
— Но я хочу видеть! — внезапно сорвался он. Его голос прогремел над тихим лесом, вспугнув стайку ворон. Он ударил здоровым кулаком по стволу дерева с такой силой, что с веток посыпалась сухая кора. — Я мужчина, Джейн! Я был сильным, гордым, я брал от жизни всё, что хотел! А теперь я калека. Жалкий, беспомощный урод, зависящий от жалости женщины, которую люблю больше собственной души!
Это был тот самый дикий, необузданный гнев, который я так хорошо знала по Торнфилду. Гнев загнанного в угол льва. Я не отступила. Я шагнула к нему вплотную, схватила его за отвороты плаща и с силой встряхнула.
— Прекратите, Эдвард Рочестер! Прекратите жалеть себя! Вы думаете, я из жалости прохожу с вами эти леса? Вы думаете, я из жалости делю с вами постель, слушаю ваше дыхание, засыпаю на вашей груди? Вы оскорбляете меня! Вы оскорбляете мою любовь!
Он замер, тяжело дыша. Его незрячие глаза широко раскрылись.
— Если бы вы были зрячим, здоровым, окруженным роскошью, я бы любила вас ничуть не больше, чем сейчас, — мой голос дрожал от переполнявших меня эмоций, но я говорила четко и ясно. — Вы потеряли зрение, вы потеряли часть руки, но вы не потеряли свой разум, свою душу, свое сердце. Вы не потеряли способность любить. Вы по-прежнему мой Эдвард. Мой единственный господин. И если вы еще раз назовете себя уродливым калекой, я… я оставлю вас здесь, в лесу, и пусть вас выводят белки!
Несколько секунд стояла абсолютная тишина. Я тяжело дышала, чувствуя, как краска гнева заливает мои щеки. А затем напряженные черты его лица дрогнули. Уголки его губ поползли вверх, и он разразился хриплым, глубоким, искренним смехом.
— Клянусь Богом, она меня бросит белкам! — смеялся он, запрокинув голову. — Мой маленький, свирепый эльф. Моя колючая розочка. Ты ничуть не изменилась, Джейн. Всё та же непокорная, гордая душа, которая смеет отчитывать своего хозяина, пока он возвышается над ней, как башня.
Он протянул руки, нашел меня в пространстве и рывком притянул к себе. Его губы жадно накрыли мои. Это был поцелуй, полный отчаяния, страсти и бесконечной благодарности. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою жизнь, чтобы смешать ее со своей. Его холодная от осеннего ветра щека колола мою кожу, но внутри меня разливался жар.
Когда мы оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, он прижался лбом к моему лбу.
— Прости меня, моя жестокая спасительница. Ты права. Я ропщу на небеса, хотя они и так даровали мне слишком много — они даровали мне тебя. Я больше не скажу ни слова жалобы. Обещаю.
Мы медленно пошли обратно к усадьбе. Воздух становился всё холоднее, впереди, за верхушками деревьев, собирались новые тучи. Внезапно небо разорвал ослепительный зигзаг молнии, за которым последовал оглушительный раскат грома. Осенняя гроза, редкая и непредсказуемая, обрушилась на Ферндин.
Лес мгновенно потемнел. Ветер завыл с новой силой, срывая с веток последние листья. Крупные, ледяные капли дождя ударили по нашим лицам.
— Нам не дойти до дома до начала ливня, — крикнул Эдвард сквозь шум ветра. — Где мы?
— Мы недалеко от старой охотничьей сторожки, — ответила я, крепче сжимая его локоть. — Всего в ста ярдах правее.
— Веди меня туда!
Мы почти бежали. Я направляла его, перепрыгивая через выступающие корни и скользкие камни. Дождь уже лил сплошной стеной, пропитывая наши плащи насквозь. Когда мы наконец ввалились под спасительный навес полуразрушенной сторожки, мы были промокшими до нитки и дрожали от холода.
Внутри было сухо, хотя пахло прелой древесиной и пылью. В углу обнаружилась груда старых, на удивление сухих поленьев и хвороста — должно быть, лесник заготовил их еще летом.
Эдвард, несмотря на слепоту, мгновенно сориентировался.
— У тебя есть спички? Я всегда носил в кармане этого плаща огниво. Поищи.
Мои замерзшие пальцы нащупали в глубине его кармана металлический коробок. Пока я дрожащими руками складывала хворост в старом каменном очаге, Эдвард снял свой промокший плащ и бросил его на пол.
Вскоре мне удалось высечь искру. Сухой мох занялся, и маленькие язычки пламени лизнули ветки. Помещение озарилось неверным, танцующим светом.
Я повернулась к Эдварду. Он стоял у стены, его рубашка прилипла к телу, обнажая мощный торс. С его темных волос капала вода. В свете огня его профиль казался высеченным из камня.
— Сними мокрые вещи, Джейн, — приказал он. — Ты простудишься.
— Но, сэр…
— Сними, — повторил он мягче, но непреклонно. — Я не вижу тебя, глупая птичка. К тому же, ты моя жена. Иди ближе к огню.
Я послушно сняла промокшую шаль и верхнее платье, оставшись в нижней сорочке. Я подошла к очагу, протягивая озябшие руки к благодатному теплу. Эдвард опустился на пол рядом со мной, положив свою здоровую руку мне на колени.
Буря снаружи бушевала с неистовой силой. Молнии вспыхивали одна за другой, освещая сквозь щели в крыше наши лица.
— Эта гроза… она напоминает мне тот день, когда раскололся каштан в Торнфилде, — тихо сказал Эдвард, глядя слепыми глазами на огонь. — День, когда ты согласилась стать моей. Небеса уже тогда предупреждали меня, что я совершаю святотатство. Что я краду тебя у света, увлекая во тьму своей лжи.
— Тот каштан раскололся, Эдвард, но его корни остались едины, — ответила я, гладя его мокрые волосы. — И мы остались едины. Что бы ни случилось в прошлом, это привело нас сюда. В эту сторожку. К этому огню.
Он повернул голову на звук моего голоса. Его рука скользнула с моих колен вверх, обхватила талию и с силой привлекла к нему. Я оказалась на его коленях. Моя легкая сорочка была влажной, и я чувствовала жар его тела сквозь ткань.
— Джейн… — его голос стал низким, хриплым, полным подавленного желания. Его пальцы скользнули по моей спине, заставляя меня вздрогнуть. — Иногда мне кажется, что ты не женщина из плоти и крови. Что ты дух, посланный мне в утешение, и стоит мне отпустить тебя, как ты растаешь в воздухе.
— Потрогайте меня, Эдвард, — прошептала я, обхватывая его шею руками. — Я не растаю. Я из плоти. Я ваша.
Он не заставил просить себя дважды. Его губы нашли мою шею, оставляя на ней обжигающие, влажные поцелуи. Его большая, горячая ладонь скользила по моему телу, изучая каждый изгиб с отчаянной, благоговейной жадностью. В этой заброшенной сторожке, под рев грозы, мы любили друг друга с такой дикой, первобытной страстью, какой не знали в уютных стенах Ферндина. Его слепота, его шрамы — всё это перестало иметь значение. Было только биение двух сердец, слившихся воедино, и абсолютная, очищающая стихия нашей любви, которая сметала все преграды, все страхи и всю боль прошлого.
Мы лежали на его просохшем плаще, укрывшись моим сухим нижним платком. Гроза пошла на убыль, перейдя в монотонный, убаюкивающий дождь. Я лежала на его груди, слушая ровный стук его сердца. Эдвард перебирал мои волосы, наматывая пряди на пальцы.
— Джейн? — позвал он тихо.
— Да, мой господин?
— Я никогда не говорил тебе этого, но… в те месяцы, когда мы были в разлуке, когда я жил в пепле разрушенного Торнфилда, я часто думал о смерти. Я думал о том, чтобы покончить с собой.
Мое сердце сжалось. Я приподнялась, заглядывая в его лицо.
— Почему вы не сделали этого?
— Потому что я верил, что где-то в этом мире ты всё еще дышишь. Я не мог прервать свою жизнь, зная, что мы всё еще делим одно небо. Я думал: возможно, ветер, который дует мне в лицо, минуту назад касался твоих волос. Я жил только ради этой призрачной, невидимой связи. И когда в тот день я услышал твой голос в Ферндине… я решил, что окончательно сошел с ума. Что мое желание породило галлюцинацию.
— Я слышала ваш голос, Эдвард. За много миль отсюда. Вы звали меня: «Джейн! Джейн! Джейн!». И я пришла.
— Это чудо, в которое я до сих пор не смею верить, — он прижал меня к себе еще крепче. — Я не заслужил тебя. Но я никогда тебя не отпущу.
Мы вернулись в Ферндин только к вечеру, когда дождь окончательно прекратился. Слуги уже сбились с ног, разыскивая нас. Мы были грязными, продрогшими, но абсолютно счастливыми.
Следующие несколько недель прошли в спокойном, рутинном ритме. Но я начала замечать в Эдварде странные перемены. Он стал часто останавливаться посреди комнаты, поворачивая голову то к окну, то к камину, словно прислушиваясь к чему-то. Иногда он тер глаза здоровой рукой, хмурясь.
Я не придавала этому значения, списывая это на головные боли, которые часто мучили его после пожара.
Наступило Рождество. Наш первый совместный праздник. Ферндин был украшен еловыми ветками, в каминах горели праздничные поленья. Мы сидели в гостиной, я читала ему вслух Диккенса. На мне было мое лучшее платье — глубокого синего цвета, с тонким кружевным воротничком. Я надела его специально для этого вечера, хотя знала, что он не сможет его оценить. Но мне хотелось быть красивой для него.
Эдвард сидел в кресле напротив, его глаза были открыты и, как обычно, устремлены куда-то в пространство над моей головой.
Я дочитала главу и закрыла книгу.
— Эдвард, вы устали? Хотите, я прикажу подать чай?
Он не ответил. Его лицо было напряжено, брови сведены к переносице. Он чуть подался вперед.
— Джейн… — его голос дрогнул, в нем прозвучала странная, нездешняя нота.
— Что случилось? Вам нездоровится?
Я отложила книгу и бросилась к нему, опустившись на колени возле его кресла.
— Джейн, на тебе… на тебе что-то блестит.
Я замерла. Мое дыхание остановилось.
— Что вы сказали, сэр?
Он поднял здоровую руку и медленно, неуверенно потянулся к моей груди. Его пальцы коснулись маленькой золотой броши — моего единственного украшения, которое я приколола к воротнику платья.
— Здесь. Свет падает от камина. Я… я вижу блик, — его голос сорвался на хрип. Он перевел взгляд, и впервые за восемь месяцев его глаза не смотрели сквозь меня. Правый глаз, тот самый, который пострадал меньше всего, казалось, пытался сфокусироваться на моем лице.
Мои руки затряслись. Я не смела поверить в то, что происходит. Врачи в Лондоне сказали, что надежды нет. Что воспаление уничтожило зрительный нерв окончательно.
— Эдвард, умоляю вас, не обманывайте себя. Это игра света и тени.
— Нет! — он вцепился в мои плечи. — Нет, Джейн. Последние две недели… я начал различать светлую полосу, когда стою у окна. Я думал, это галлюцинация. Но сейчас…
Он схватил меня за подбородок, наклоняя мое лицо так, чтобы на него падал свет от ламп. Его грудь тяжело вздымалась.
— Джейн… твое платье. Оно не черное. И не серое.
— Какое оно, Эдвард? — прошептала я, чувствуя, как слезы застилают мне глаза.
Он моргнул, его лоб покрылся испариной от невероятного напряжения.
— Синее. Темно-синее. Как вечернее небо.
Я разрыдалась. Я уткнулась лицом в его колени, обхватив его ноги руками, и плакала в голос, не в силах сдержать эмоций. Эдвард дрожащими руками гладил мои волосы.
— Не плачь, моя девочка. Не плачь. Боже всемогущий, неужели ты сжалился надо мной?
На следующий день я немедленно послала нарочного в Лондон, за лучшим окулистом. Ожидание было мучительным. Эдвард был в состоянии лихорадочного возбуждения. Он заставлял меня вставать перед окном, зажигать свечи, менять платья. Его правый глаз, хоть и затянутый мутной пеленой, действительно начал различать силуэты и яркие цвета. Зрение возвращалось не как внезапное озарение, а как медленный, робкий рассвет после долгой полярной ночи.
Врач, мистер Картер, прибыл через три дня. Он долго осматривал Эдварда в его кабинете. Я ждала за дверью, расхаживая по коридору, как загнанный зверь, и беззвучно молясь.
Наконец, дверь открылась. Доктор Картер, пожилой, сухой джентльмен, вышел с усталой, но довольной улыбкой.
— Случай удивительный, миссис Рочестер, — сказал он, протирая пенсне. — Природа иногда творит чудеса, неподвластные нашей науке. Воспаление, которое блокировало зрительный нерв правого глаза, начало спадать. Левый глаз потерян безвозвратно, увы. Но правый… при должном уходе и постепенном привыкании к свету мистер Рочестер сможет видеть. Не как орел, разумеется. Читать мелкий шрифт ему будет трудно. Но он сможет ориентироваться в пространстве, различать лица и цвета.
Я не выдержала и, забыв о приличиях, схватила руку старого доктора и поцеловала ее.
— Спасибо вам! Боже, спасибо вам!
Я вбежала в кабинет. Эдвард стоял у окна. На его глазу всё еще была повязка, которую наложил доктор после осмотра.
Я подошла к нему со спины и обняла его, прижавшись щекой к его широкой спине.
— Ты слышала, Джейн? — его голос был тихим, полным благоговения. — Я смогу видеть.
— Я слышала, мой дорогой. Мой любимый.
Он развернулся ко мне, снял повязку и посмотрел на меня своим единственным, видящим глазом. Его взгляд всё еще был немного расфокусированным, мутным, но он был осмысленным. Он смотрел прямо в мои глаза.
Он поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся моего лица.
— Ты не изменилась, — прошептал он, и по его изрезанной шрамами щеке покатилась слеза. — Всё то же бледное, серьезное лицо. Всё те же карие глаза, полные непокорности и любви. Мой маленький эльф. Ты не стала старше, ты стала только прекраснее.
— А вы, сэр, стали только более седым и упрямым, — ответила я, улыбаясь сквозь слезы.
— Я смогу увидеть наших детей, Джейн, — его голос сорвался. — Я смогу увидеть, на кого они похожи. Я смогу сам водить их по этим лесам, а не быть для них слепым, беспомощным отцом.
— Вы никогда не были беспомощным, Эдвард. Вы всегда были моей силой. А теперь… теперь вы будете еще и моим светом.
Мы стояли у окна обнявшись. Дождь, который так часто сопровождал наши испытания, наконец прекратился. За окном Ферндина сквозь разорванные серые тучи пробился яркий, ослепительный луч зимнего солнца. Он упал на наше окно, освещая комнату золотым светом.
Эдвард зажмурился от непривычной яркости, но не отвернулся. Он смотрел на свет с жадностью человека, вернувшегося из небытия. А потом он посмотрел на меня.
— В твоих волосах золотые искры, Джейн, — сказал он, улыбаясь той самой дерзкой, победоносной улыбкой, которую я полюбила еще в Торнфилде.
— А в ваших глазах, сэр, — ответила я, прижимаясь к его груди, — отражается весь мой мир.
Мой дневник заканчивается здесь. Больше нет необходимости записывать страхи, сомнения и горести. Тьма, которая так долго преследовала нас, пыталась разлучить, сжечь, ослепить — отступила навсегда. Я, Джейн Эйр, когда-то одинокая сирота, отвергнутая всем миром, нашла свой дом. И этот дом не измерялся стенами Торнфилда или Ферндина. Мой дом — это мужчина, чье сердце бьется рядом с моим. Мужчина, которого я провела сквозь тьму, чтобы мы оба наконец-то смогли увидеть свет.
