Станция Гринвуд-Холлоу встретила Джейн промозглым ноябрьским дождём и запахом угольной пыли, смешанным с прелыми листьями. Она стояла на перроне, прижимая к груди потрёпанный саквояж из выцветшего гобелена, и смотрела, как поезд, доставивший её сюда, исчезает за поворотом, оставляя после себя лишь редкие клубы пара. Ей было двенадцать лет, она была сиротой и направлялась в дом, о котором знала только одно: его хозяйка, миссис Аделаида Кроуфорд, приходилась ей какой-то дальней родственницей, которую сама Джейн никогда в жизни не видела.
Перрон был пуст. Никто не встречал её с табличкой, никто не выкрикивал её имя. Джейн поставила саквояж на мокрые доски и поправила сползший с плеча воротник пальто, который был ей слегка велик. Дождь барабанил по навесу станции, создавая монотонный ритм, который отчего-то напоминал ей стук колёс поезда, уносившего всё дальше от прежней жизни. От той жизни у неё остались только смутные воспоминания, несколько писем, перевязанных выцветшей лентой, и серебряный медальон на тонкой цепочке, который она носила под платьем и никогда не снимала.
Джейн подошла к скамейке под навесом, присела на самый край и принялась размышлять, что делать дальше. Адрес, написанный на конверте, был ей известен наизусть: «Усадьба Тисовая Лощина, Гринвуд-Холлоу, графство Сомерсет». Но как добраться до этой усадьбы, она не знала.
Прошло около четверти часа, прежде чем вдалеке послышался стук копыт, и к станции подъехала старая двуколка, запряжённая гнедой лошадью с понурой головой. Кучер, закутанный в тяжёлый плащ, натянул поводья и, не глядя на Джейн, произнёс глухим голосом:
— Если ты — та самая девочка, что едет в Тисовую Лощину, то садись. Миссис Кроуфорд не любит ждать.
Джейн молча кивнула, подняла саквояж и неуклюже забралась в повозку. Кучер ничего больше не сказал; он тронул лошадь, и двуколка, скрипя колёсами, покатилась по размытой дороге прочь от станции. Дождь усиливался, ветер хлестал по лицу, но Джейн не жаловалась. Ей было не привыкать к неудобствам. Детство в приюте приучило её к тому, что жалобы не имеют смысла — их всё равно никто не слушает.
Гринвуд-Холлоу оказался маленьким городком, состоявшим, как показалось Джейн, из одной центральной улицы, нескольких лавок, церкви с остроконечным шпилем и бесконечных полей, убегающих во все стороны. Двуколка проехала через центр, миновала каменный мост, под котором текла тёмная, почти чёрная вода, и углубилась в рощу, где тисы росли так густо, что даже в полдень здесь царил полумрак.
Наконец впереди показалась усадьба. Она возникла неожиданно, словно вынырнула из тумана, — старый дом из тёмно-серого камня, с островерхой крышей, увитой плющом, и многочисленными трубами, из которых поднимался в небо белый дым. Окна светились тёплым янтарным светом. Дом выглядел одновременно мрачным и уютным, и Джейн не знала, какое из этих впечатлений было верным.
Кучер остановил повозку у парадного входа и, не дожидаясь, пока Джейн слезет, развернул лошадь и уехал в сторону конюшни. Джейн потопталась на каменных ступенях, поправила мокрое пальто и подняла дверной молоток в форме головы совы. Она постучала три раза.
Дверь открылась не сразу. За ней оказалась высокая худая женщина в сером платье с белым передником, с собранными в тугой узел волосами и лицом настолько неподвижным, что оно напоминало маску. Женщина окинула Джейн холодным взглядом.
— Входи, — сказала она и посторонилась. — Вытри ноги. Миссис Кроуфорд ждёт тебя в гостиной.
Джейн переступила порог, стараясь не разносить грязь по выложенному чёрно-белой плиткой полу. Внутри дом был ещё более странным, чем снаружи. В холле висел тяжёлый портрет мужчины с окладистой бородой, чьи глаза, как показалось Джейн, следили за ней, куда бы она ни пошла. С потолка свисала бронзовая люстра с подсвечниками, но вместо свечей в ней горели маленькие лампы, дававшие неживой, зеленоватый свет. Воздух был пропитан запахом лаванды и старой бумаги.
Экономка — а это была, несомненно, экономка — провела её по коридору с высокими окнами, за которыми шумел дождь, и остановилась перед дверью, обитой зелёной кожей.
— Иди, — сказала она и удалилась.
Джейн подняла руку, помедлила мгновение и постучала.
— Войдите, — раздался низкий, твёрдый голос.
Она повернула ручку и вошла.
Гостиная была просторной, с высоким потолком, деревянными панелями на стенах и камином, в котором весело потрескивал огонь. У камина в кресле с высокой спинкой сидела женщина. Ей было, вероятно, около шестидесяти, но держалась она прямо, как молодая. Её волосы, полностью седые, были собраны в аккуратную причёску, а тёмно-вишнёвое платье с кружевным воротником сидело безупречно. Глаза, серые и проницательные, смотрели на Джейн с выражением, которое та не смогла сразу разгадать — не то с любопытством, не то с настороженностью.
— Так ты и есть Джейн, — произнесла миссис Кроуфорд. — Подойди ближе. Дай на тебя посмотреть.
Джейн подошла. Она старалась держать спину ровно, как учили в приюте, но сердце её колотилось так громко, что, казалось, отдавалось в ушах.
— Бледная, — заметила миссис Кроуфорд. — И худая. Тебя что, совсем не кормили?
— Кормили, мэм, — ответила Джейн тихо. — Овсянкой. Трижды в день.
— Овсянкой, — повторила старуха с едва уловимой усмешкой. — Это многое объясняет. Садись, вот сюда.
Она указала на стул напротив. Джейн села, положив саквояж у ног.
— Ты, полагаю, знаешь, почему ты здесь.
— В письме из приюта сказано, что вы — моя родственница, — осторожно ответила Джейн. — Но мне не объяснили, кем именно вы приходитесь мне. Я… я даже не знала, что у меня есть родня.
Миссис Кроуфорд долго молчала. Она смотрела в огонь, и отсветы пламени играли на её лице, делая его то моложе, то старше.
— Твоя мать, Элизабет, была моей племянницей, — наконец произнесла она. — Единственной дочерью моей сестры. Мы не общались много лет. Твоя мать сделала выбор, который я не одобрила. Она вышла замуж за человека, которого я считала недостойным её. Но она была упряма, как все в нашем роду.
Джейн слушала, затаив дыхание. О матери ей почти ничего не рассказывали. В приюте говорили только, что она умерла, когда Джейн была совсем крохой, и что отец её был «человеком ненадёжным».
— И вот, теперь ты здесь, — продолжила миссис Кроуфорд. — Я стара, у меня нет наследников, а в этом доме слишком много всего, что нельзя оставлять без присмотра. Я не питаю иллюзий: ты не обязана любить меня, а я не умею быть ласковой. Но я готова дать тебе дом, образование и положение. Взамен потребуется немногое: уважение к правилам этого дома и усердие в учёбе. Что скажешь?
Джейн подумала о серых стенах приюта, о долгих часах одиночества, о холоде и вечном чувстве голода, которое не проходило даже после овсянки. Потом подумала о тёплом огне в камине и о том, что впервые за долгое время кто-то смотрел на неё не как на пустое место, а с интересом.
— Я согласна, — сказала она.
Миссис Кроуфорд кивнула. Казалось, ответ её не удивил.
— Тогда слушай. В этом доме есть правила. Подъём в семь утра. Завтрак в половине восьмого. Уроки с миссис Гримшоу — это моя экономка и твоя наставница — с восьми до полудня. Затем обед. После обеда ты можешь читать, гулять в саду, но не дальше живой изгороди. В сумерках дом запирается. Северное крыло закрыто постоянно. Ты не должна туда заходить. Ни при каких обстоятельствах. Тебе ясно?
Джейн кивнула.
— Скажи вслух, — потребовала миссис Кроуфорд.
— Мне ясно, мэм. Северное крыло закрыто.
— Хорошо. Миссис Гримшоу покажет тебе твою комнату. Ужин в семь. Можешь идти.
Джейн встала, взяла саквояж и направилась к двери. Уже у порога она обернулась:
— Мэм?.. Спасибо.
Старуха едва заметно кивнула, не оборачиваясь.
В комнате, которую ей выделили, пахло сушёными яблоками. Окно выходило на сад, где под порывами ветра гнулись голые ветви розовых кустов. Кровать была застелена тяжёлым одеялом, у стены стоял комод с медными ручками, а на подоконнике — маленькая керосиновая лампа. Джейн распаковала саквояж, развесила два платья в шкафу, положила стопку писем в ящик комода и сжала в ладони медальон. Внутри была крошечная фотография — женщина с мягкими чертами лица, улыбавшаяся едва уловимо, словно извиняясь за собственную печаль.
Первые недели в Тисовой Лощине прошли однообразно, но не тягостно. Миссис Гримшоу оказалась строгой, но справедливой учительницей. Она преподавала Джейн арифметику, грамматику, историю Англии, латынь и, что особенно нравилось девочке, ботанику. В усадьбе была теплица, где даже зимой росли экзотические растения, и миссис Гримшоу разрешала Джейн ухаживать за ними, объясняя, как правильно пересаживать папоротники и опрыскивать орхидеи.
Миссис Кроуфорд редко спускалась к обедам. Иногда Джейн не видела её по несколько дней подряд. Но по вечерам, перед ужином, старуха приглашала её в гостиную и устраивала нечто вроде экзамена: расспрашивала об уроках, проверяла тетради, заставляла читать вслух стихи. Джейн быстро поняла, что миссис Кроуфорд, несмотря на внешнюю холодность, внимательно следит за её успехами и испытывает определённое, сдержанное, но ощутимое удовольствие, когда девочка демонстрирует ум и сообразительность.
Но странностей в доме хватало. Слуги, которых было всего двое, кроме миссис Гримшоу, — кухарка по имени Бет и садовник Хью, — говорили мало и никогда не задерживались после наступления темноты. Джейн часто просыпалась ночью от сквозняка, хотя все окна были закрыты наглухо. Иногда ей казалось, что в коридоре раздаются шаги — лёгкие, осторожные, совсем не похожие на тяжёлую поступь миссис Гримшоу или размеренный шаг миссис Кроуфорд. Она приподнималась на локте, вслушивалась, но шаги замолкали, и дом снова погружался в тишину.
Однажды, когда уже наступил декабрь, Джейн решилась задать вопрос. Она шла по коридору второго этажа с охапкой белья для прачечной, когда заметила винтажную шкатулку на подоконнике — маленькую, из тёмного дерева, с перламутровой инкрустацией в форме лунного серпа. Шкатулка была приоткрыта, и из неё торчал край пожелтевшей бумаги. Джейн остановилась. Ей захотелось открыть крышку и посмотреть, что внутри, но в этот момент за спиной раздался голос миссис Гримшоу:
— Любопытство — порок, который привёл к беде не одну юную голову.
Джейн вздрогнула и обернулась. Экономка смотрела на неё всё с тем же неподвижным лицом.
— Эта шкатулка стоит здесь не для тебя, — продолжила она. — Иди, отнеси бельё в прачечную. И не задерживайся.
— Да, миссис Гримшоу, — пробормотала Джейн и поспешила прочь, но вечером, лёжа в постели, всё время возвращалась мыслями к шкатулке. Ей было странно, что вещь с таким искусным узором оставили на виду, в общем коридоре, словно кто-то забыл её. Или, наоборот, хотел, чтобы её нашли.
Прошло несколько недель. Приближалось Рождество. Усадьбу украсили ветвями остролиста и омелы, из кухни доносился запах имбирных пряников и запечённой свинины. Джейн впервые за долгое время почувствовала нечто похожее на предвкушение праздника. Даже миссис Кроуфорд стала чуть менее суровой: она подарила Джейн тёплый шерстяной плед и новую книгу — сборник шотландских баллад с золотым тиснением на обложке.
В сочельник, после того как Бет подала чай с пирогом, миссис Кроуфорд задержала Джейн в гостиной.
— Завтра Рождество, — сказала она, глядя в огонь. — Я решила, что тебе пора узнать больше о своей матери.
Джейн замерла. Старуха медленно поднялась, подошла к секретеру возле окна, открыла один из ящиков и вынула оттуда связку писем, перевязанную шёлковой лентой.
— Это её письма ко мне, — произнесла миссис Кроуфорд, садясь обратно. — Она писала их на протяжении трёх лет. Когда твой отец исчез, оставив её одну с тобой на руках. Когда она болела. Когда денег не хватало даже на уголь. Я отвечала. Но не так, как должна была.
Джейн взяла связку. Бумага была старой, но хорошо сохранившейся; чернила местами выцвели, но буквы были разборчивые, ровные, с характерным наклоном. Она поднесла письма ближе к свету.
— Ты можешь читать их, — добавила миссис Кроуфорд. — Но не сегодня. Сегодня оставь их. Прочти, когда будешь готова. Скажу лишь то, что должна была сказать много лет назад: я жалею, что отвергла твою мать. Это было гордыней, а не мудростью. И теперь всё, что я могу сделать, — это позаботиться о её дочери.
В доме было тихо. Только потрескивали поленья. Джейн подняла глаза на старуху и увидела то, чего никогда прежде не видела на этом строгом лице: слёзы. Они стояли в уголках глаз миссис Кроуфорд, не проливаясь, но блестя в свете камина. Джейн хотелось сказать что-нибудь утешительное, но нужные слова никак не приходили. Вместо этого она тихо произнесла:
— Я прочитаю их. Все до одного.
Старуха кивнула и отвернулась к огню.
Ночью Джейн не спалось. Она лежала, глядя на связку писем на прикроватном столике. Ей было страшно открывать их. Что, если в этих письмах окажется что-то, что навсегда изменит её представление о прошлом? Но любопытство, из-за которого миссис Гримшоу уже делала ей замечание, оказалось сильнее страха. Джейн зажгла лампу, села на кровати, поджав ноги, и развязала ленту.
Письма были датированы. Она читала их медленно, одно за другим, и перед ней разворачивалась история, о которой она не подозревала. Её мать, Элизабет, писала о том, как сбежала из дома в семнадцать лет с человеком по имени Джонатан Калверт, актёром бродячей труппы. О том, как скиталась с ним по ярмаркам и театрам, как была счастлива поначалу, как родилась Джейн. О болезни, которая медленно разрушала её лёгкие. Об одиноких ночах. О том, что Джонатан исчез однажды утром, не оставив записки. О последней просьбе: если с ней что-нибудь случится, позаботиться о дочери, которая ни в чём не виновата.
Джейн плакала, читая эти строки. Это были слёзы, которых она не позволяла себе долгие годы. Она плакала о женщине, которую почти не помнила, но чей голос теперь звучал с каждой прочитанной страницы. Она плакала о том, что уже никогда не сможет обнять её. И странным образом ей становилось легче, словно письма возвращали ей часть утерянного тепла.
Она дочитала последнее письмо уже под утро. За окном занимался серый декабрьский рассвет. Джейн сложила письма обратно в связку и убрала в ящик комода. Потом подошла к окну. Сад был покрыт инеем, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, заставляли его искриться. Девушка впервые почувствовала, что дом, в котором она живёт, начинает казаться ей если не родным, то, по крайней мере, не чужим.
Рождество прошло тихо. После завтрака миссис Гримшоу вывела Джейн в сад, чтобы показать нечто удивительное. В дальнем углу, за теплицей, был небольшой пруд, который зимой замерзал. На льду стояли фигурки из дерева, грубо вырезанные, изображавшие животных: лису, зайца, сову. Но самое поразительное было не это. Между льдом и берегом, наполовину занесённый снегом, лежал камень с выбитой на нём надписью. Джейн подошла ближе и прочитала: «Э. К. — покойся с миром».
— Это ваша мать, — тихо сказала миссис Гримшоу. — Миссис Кроуфорд велела похоронить её здесь, когда узнала о смерти. Она не могла привезти тело в семейный склеп — эта честь принадлежала только законным наследникам. Но она устроила это место, чтобы твоей матери было где упокоиться.
Джейн долго стояла у могилы. Снег падал на её волосы, на плечи, на камень с инициалами. Она думала о том, что жизнь часто складывается несправедливо, но иногда даёт второй шанс. И этот шанс был у неё теперь — в этом странном доме, среди чужих людей, ставших ей ближе, чем она ожидала.
В январе миссис Гримшоу объявила, что занятия усложнятся. Теперь, помимо обычных предметов, Джейн должна была осваивать основы ведения хозяйства: учёт расходов, планирование меню, переписку с поставщиками. Миссис Кроуфорд, по-видимому, решила готовить её к более серьёзной роли, чем роль воспитанницы.
Однажды вечером, сидя в гостиной, Джейн спросила:
— Мэм, почему вы передумали? Ведь вы не хотели меня видеть. Что изменилось?
Миссис Кроуфорд долго смотрела на неё, поглаживая подлокотник кресла.
— Я получила письмо, — наконец сказала она. — Оно пришло через три года после смерти твоей матери. Его писали чужие руки. В этом письме была одна строфа. «Та, что была отвергнута, простила. Та, что осталась, должна простить себя». Я не знаю, кто его написал. Но я поняла, что не могу умереть с таким грузом.
Она умолкла, и в наступившей тишине Джейн услышала, как за окном усиливается ветер.
— Я не обещаю, что стану тебе хорошей бабушкой, — продолжила старуха. — Я слишком стара для этого. Но я постараюсь быть хотя бы справедливой.
— Я не знаю, какой должна быть бабушка, — ответила Джейн честно. — У меня никогда её не было.
Миссис Кроуфорд вдруг усмехнулась — на этот раз открыто…
