Пролог
Он проснулся от того, что кто-то дышал ему в затылок. Сквозь сон. Сквозь годы. Сквозь тысячу километров бетона и тоски.
Владимир сел на кровати, провел ладонью по лицу и прислушался. В комнате пахло пылью, старыми книгами и утренним кофе из квартиры этажом ниже. Ничего особенного. Ничего женского. Ничего такого, что объяснило бы странную уверенность: только что, мгновение назад, рядом было тепло.
«С ума схожу», — подумал он спокойно, как мыслят люди, у которых слишком давно не случалось ничего удивительного.
Ему было сорок семь. Он работал архитектором в маленьком бюро, которое проектировало мосты для городов, где никто не хотел жить. Два раза был женат. Два раза разведен. Детей не имел. Врач в поликлинике однажды сказал: «Володя, у вас старческое одиночество в сорок пять лет — это рекорд». Он тогда засмеялся, а через неделю врач умер от инфаркта. Жизнь иногда пишет сценарии с таким черным юмором, что даже не обидно.
Глава первая. Город, который выдыхает
Тот город, где он жил, назывался Тихорецк, но это был не тот Тихорецк, что на карте. Настоящее его имя давно стерлось из памяти местных, потому что железнодорожная станция, почтовый индекс и автоответчик в администрации продолжали врать. Город стоял на семи ветрах, как неудачная шутка природы: летом — пыль, зимой — сырость, осенью — невыносимо красиво.
Он любил его именно за это.
В конце сентября клены горели так, будто город решил поджечь сам себя из тоски. Владимир каждый день ходил на работу пешком — через старый парк, мимо фонтана, который не работал уже десять лет, но продолжал считаться достопримечательностью. Под ногами шуршали листья. В воздухе висела та особенная прозрачность, когда каждый звук слышен за километр: лай собаки, стук колес по рельсам, чей-то смех из открытого окна.
В то утро он свернул не туда. То есть не ошибся, нет. Просто почувствовал: если сейчас пойти привычной дорогой, случится что-то непоправимо скучное. А он устал от скучного.
Он завернул во дворы. Дома здесь были ниже, облупленнее, человечнее. Где-то на втором этаже играла старая пластинка — «Земляне» пели про траву у дома. Владимир улыбнулся и вдруг остановился.
Под аркой, на скамейке, сидела женщина.
Она не читала. Не смотрела в телефон. Не плакала и не смеялась. Она просто сидела, положив руки на колени, и дышала. Но это дыхание было таким заметным, таким полным, что Владимиру показалось — сейчас поднимется ветер.
Он замер в пяти шагах, чувствуя себя дураком. Сорокасемилетним дураком, который боится подойти к незнакомке в захудалом дворе.
— Вы потерялись? — спросила она, не поднимая головы.
Голос был низкий, чуть хриплый, будто у человека, который долго молчал, а потом решил, что хватит.
— Нет, — ответил он. — Я, кажется, нашел.
Она подняла глаза. Серые. Нет, неправильно. Серебряные. С такой глубокой синевой в глубине, что казалось — если смотреть слишком долго, можно упасть.
— Осторожно, — сказала она, — здесь так никто не знакомится.
— А как здесь знакомятся?
Она подумала.
— Никак. Поэтому все и одиноки.
Она улыбнулась. Улыбка у нее была не красивая, а правильная. Такая, которая идет не от зубов или губ, а от чего-то внутри.
Владимир сел на край скамейки. Осторожно. Как садятся рядом с диким зверем, который может либо уйти, либо остаться навсегда.
Глава вторая. Лидия
Её звали Лида. Лидия Георгиевна, если по паспорту, но она говорила: «Лида — это звучит как открытое окно. А Лидия — как запертая дверь».
Ей было сорок три. Она работала флористом в маленькой мастерской на окраине, но на самом деле — кто угодно, только не флорист. Она писала стихи, которые никому не показывала. Играла на виолончели, но инструмент продала десять лет назад, когда уходил муж. Она не жалела. Она говорила, что жалость — это чувство для тех, кто не умеет заканчивать.
— Зачем вы здесь сидите? — спросил Владимир через полчаса молчания. Им было удивительно легко молчать вместе.
— Жду, — ответила Лида.
— Кого?
— Никого. Просто жду. Это такое состояние, когда внутри пусто, а снаружи — весь мир. И ты сидишь и чувствуешь, как мир в тебя затекает. Медленно. По капле.
Он хотел сказать, что это безумие. Или поэзия. Или одно и то же. Но вместо этого спросил:
— Можно я завтра тоже приду?
Она посмотрела на него долгим взглядом. Тем самым, которым смотрят на старую фотографию — пытаясь вспомнить, где уже видели это лицо.
— Можно, — сказала она наконец. — Но я не обещаю, что буду здесь.
— А где вы будете?
— Там, где мне будет дышаться.
Она встала, поправила платок на плечах (синий, выцветший, любимый), и ушла. Не попрощалась. Не обернулась. Просто шагнула в арку и растворилась в утреннем свете так, будто ее и не было.
Владимир сидел на скамейке еще минут двадцать. Потом встал, достал телефон и позвонил на работу.
— Я сегодня не приду.
— Заболели? — спросила секретарша.
— Влюбился, — ответил он и сам испугался собственных слов.
Глава третья. Дыхание на расстоянии
На следующий день Лиды не было. И через день. И через неделю.
Владимир ходил под той аркой каждое утро, каждый вечер, каждый перерыв, который мог украсть у проектов новых мостов. Он спрашивал у соседей. Старуха с первого этажа сказала: «А, эта странная? Она цветы продает. Иногда приходит сюда сидеть. Говорит, здесь ветер правильный».
— Какой правильный?
— Такой, который сдувает плохие мысли.
Он нашел её мастерскую на пятый день. Маленькая дверь между пекарней и магазином рыболовных снастей. На двери висела табличка: «цветы. входите тихо. они живые».
Он вошел. Тихо.
Внутри пахло мятой, пыльцой и чем-то кисло-сладким, напоминающим детство. Лида стояла у стола, перебирая сухоцветы. Она не обернулась.
— Я знала, что вы придете.
— Откуда?
— Вы дышите громко. Я слышу ваше дыхание за три квартала.
Он рассмеялся. Серьезно, по-настоящему, впервые за много месяцев.
— Это плохо?
— Это значит, что вы живой. Очень живой. У некоторых людей дыхание такое, будто они уже умерли, но забыли лечь в гроб. А у вас — нет.
Она повернулась. В руках у нее был букет. Неправильный. Не такой, как в обычных салонах. Там были полынь, васильки, колосья и одна-единственная роза — темно-бордовая, почти черная.
— Это вам, — сказала Лида. — За то, что пришли. Мало кто приходит.
— А кто приходит?
— В основном те, кому не с кем поговорить. Или те, кто боится, что цветы — единственное, что еще может их понять.
Владимир взял букет. Пальцы дрогнули.
— Я не боюсь.
— А зря. Страх — это честное чувство. Бесстрашные люди обычно просто ничего не чувствуют.
Она пригласила его сесть. Стульев в мастерской было два — один для нее, один для редких гостей. На стене висела карта мира, вся в булавках.
— Вы путешествовали? — спросил он.
— Нет, — усмехнулась Лида. — Это места, где я хотела бы оказаться. Но не с тем человеком. А с тем, с кем хочется — не срослось.
Он посмотрел на булавки. Их было много. Милан, Прага, Токио, маленький городок в Норвегии, Рерих которого он не смог прочитать, Кейптаун.
— А с каким человеком хочется?
Она долго молчала. Потом подошла к окну, открыла его. Ворвался ветер — холодный, хмельной, осенний.
— С таким, с которым можно молчать. И чтобы молчание не давило. С которым можно дышать на расстоянии.
— Это как?
— Это когда вы в одной комнате, но не касаетесь друг друга. И вам хорошо. Вы чувствуете его дыхание даже через всю комнату. Оно греет.
Она замолчала. И вдруг — Владимир поклялся бы себе — он действительно почувствовал тепло. Не от батареи, не от чашки чая. От нее. От того, как она стояла у окна, и ветер играл с ее седыми (нет — серебряными) волосами, и платок сполз на плечо, и она не поправляла.
— Я понял, — сказал он тихо.
— Что поняли?
— Что умирал все эти годы. А не жил.
Она улыбнулась той своей улыбкой — не красивой, а правильной. И сказала:
— Это только начало. Мы еще не дышали вместе.
Глава четвертая. Осенняя хирургия
Они начали встречаться. Слово «встречаться» здесь не подходит — слишком юное, слишком легкое. Они просто находили друг друга.
Каждое утро Владимир заходил в мастерскую. Они пили чай с мятой и медом. Лида рассказывала о цветах. О том, что флоксы помнят обиды, а пионы — любовь. О том, что если поставить в вазу ромашки и чертополох, они начнут спорить, кто из них главнее. Он слушал и верил. Сорокасемилетний архитектор верил, что цветы разговаривают.
— Вы надо мной смеетесь? — спросила она однажды.
— Нет. Я с вами живу.
Она покраснела. И это было так неожиданно для женщины, которая, казалось, давно забыла, как это делается, что Владимир накрыл ее руку своей.
— Можно? — спросил он.
— Вы уже сделали.
Пальцы у нее были холодные и тонкие. Пальцы женщины, которая много работает руками, но никогда не жалуется.
— Расскажите мне про вашего бывшего мужа, — попросил он.
— Зачем?
— Чтобы понять, какие раны я должен лечить осторожно.
Она убрала руку. Но не резко. Медленно, как убирают драгоценность в шкатулку — с сожалением, что прикосновение кончилось.
— Он не умел молчать. Ему нужно было заполнять тишину словами. А когда слов не хватало — криком. Он говорил, что моя тишина — это оскорбление. Что я его не слышу.
— А вы?
— А я слышала. Слишком хорошо. Я слышала, как он дышит во сне. И это дыхание стало для меня пыткой, потому что оно было чужим.
Она встала, прошла к столу с сухоцветами, взяла ветку полыни.
— Знаете, почему я работаю с цветами? Они не врут. Если им плохо — они вянут. Если хорошо — цветут. Им не нужны объяснения. Просто смотри и делай.
— А людям нужны?
— Людям нужны объяснения, обещания, гарантии. А потом они все равно уходят. Потому что дыхание перестает совпадать.
Владимир молчал. Он думал о том, что никогда в жизни не умел говорить красиво. Он проектировал мосты. Мосты не нуждаются в словах. Они либо стоят, либо рушатся.
— Я не умею обещать, — сказал он наконец. — Но я умею быть рядом.
— Это опасное умение, — тихо ответила Лида.
— Почему?
— Потому что, если вы будете рядом слишком долго, я перестану дышать без вас.
Глава пятая. Мост через невозможное
Однажды Владимир пришел в мастерскую и не застал ее.
На столе лежала записка, написанная карандашом на клочке оберточной бумаги: «Уехала на три дня в область. За цветами. Не ищите. Вернусь — сама найду».
Он прочитал три раза. Спрятал в карман пиджака. Вышел на улицу и понял, что ему нечем дышать.
Странное чувство. Будто из мира убрали кислород и оставили один азот. Вроде бы дышишь, а толку ноль.
Он пошел в парк. Сел на ту самую скамейку под аркой. Осень уже перевалила за середину. Деревья стояли полуголые, и сквозь ветви просвечивало небо — бледное, выцветшее, как старый ситец.
Мимо прошла женщина с коляской. Ребенок плакал. Проехал автобус, оставив шлейф дизельного выхлопа и чужой музыки. Мир жил своей жизнью, и только Владимир сидел и ждал.
Вечером он позвонил старому другу — единственному, кто еще не сказал ему «я же говорил».
— Слушай, — сказал друг. — Ты влюбился или подхватил какую-то болезнь, при которой перестаешь узнавать себя?
— И то и другое.
— И как она?
— Она — дыхание. Понимаешь? Не человек. Не женщина. Не любовь даже. Она — само дыхание. Когда она рядом, я вспоминаю, зачем вообще родился.
Друг молчал долго. Потом сказал:
— Это пройдет.
— Я боюсь, что нет.
— Тогда держись. И не делай глупостей.
Он сделал глупость.
На второй день ее отсутствия Владимир сел в электричку и поехал в область. Он знал только, что она ездит в питомник под Старицей, где выращивают редкие сорта лаванды и горной полыни. Он нашел этот питомник через знакомую знакомой — маленький мир, где все связаны ниточками, которые не видно, но они держат.
Приехал под вечер. Питомник оказался заброшенным. Теплицы стояли с выбитыми стеклами, лаванда одичала и разрослась по полю — фиолетовое море, которое никто не собирал.
Лида сидела на крыльце сторожки. Одна. С рюкзаком и букетом дикой лаванды.
— Я же просила не искать, — сказала она без злости.
— Я не умею ждать.
— А я не умею, когда меня находят. Это разрушает все построенные стены.
Он сел рядом. Лаванда пахла горечью и медом.
— Зачем вы здесь? — спросил он.
— Прощаюсь, — ответила Лида.
— С чем?
— С той жизнью, где меня никто не искал. Вы приехали. Теперь придется все менять. А я не люблю перемены.
Она повернулась к нему. В сумерках ее глаза казались почти черными.
— Вы знаете, что такое любовь после сорока?
— Нет.
— Это когда ты уже не веришь, что можешь кому-то понравиться. Когда каждая морщина — как улика. Каждое молчание — как обвинение. И вдруг приходит кто-то и говорит: «Ты дышишь правильно». И ты понимаешь, что все эти годы ты просто ждал, чтобы тебя услышали.
Владимир обнял ее. В первый раз. Она не отстранилась. Не заплакала. Просто прижалась щекой к его плечу и выдохнула.
И этот выдох был теплее любого признания.
Глава шестая. Зимнее солнцестояние
Отношения, которые начинаются в октябре, имеют особую химию. Они пропитаны запахом прелых листьев и терпким вкусом приближающихся холодов. В них нет летней бездумности. Каждое «здравствуй» и «до завтра» весит больше, потому что завтра может не наступить — вдруг метель, вдруг грипп, вдруг просто расхочется.
Но у них наступило.
Ноябрь они прожили в мастерской. Владимир приносил ужин — простой, гречневая каша с грибами, запеченная тыква, яблочный пирог, который он научился печь по просьбе Лиды («я не ем магазинного, там нет души»). Она работала с цветами, он сидел рядом и чертил эскизы — не мостов, нет. Маленького дома. С большой верандой. С окнами на закат.
— Что это? — спросила Лида, заглядывая через плечо.
— Наше будущее, — ответил он.
Она не засмеялась. Не сказала «ты сошел с ума». Просто положила руку ему на плечо и сказала:
— У будущего должна быть калитка. Чтобы можно было выйти, если станет тесно.
— Не станет.
— Никто не знает.
В декабре пошел первый снег. Тот самый — крупный, ленивый, который не тает, а ложится на землю, как пуховое одеяло. Город преобразился. Стал тише, уютнее, примирился сам с собой.
Владимир пришел в мастерскую и застал Лиду танцующей. Одна. Под старую песню «A Whiter Shade of Pale», которая лилась из крошечного радиоприемника на подоконнике. Она не видела его. Глаза закрыты. Руки подняты — будто держит кого-то невидимого. Дышит глубоко и часто.
Он смотрел и боялся пошевелиться. Потому что такие моменты не повторяются. Их можно только украсть у времени и спрятать в самую потайную камеру сердца.
Песня кончилась. Лида открыла глаза.
— Вы здесь давно?
— Достаточно, чтобы запомнить навсегда.
Она смутилась — впервые за все время. Опустила руки, поправила платок, улыбнулась той улыбкой, которая была только для него.
— У меня есть идея, — сказал Владимир.
— Опасная?
— Как все хорошие.
— Тогда давайте.
Он достал из рюкзака два билета. На маленький вокзал в тридцати километрах от города. Там был старый деревянный мост через реку, который он проектировал десять лет назад. Мост никому не нужен — дорогу давно перекрыли, но конструкции стояли. И под ним, по словам старожилов, зимой замерзала река так, что лед становился черным и гладким, как зеркало.
— Вы хотите показать мне мост? — спросила Лида.
— Я хочу показать вам, как я думаю о вас. Когда проектирую.
Она не поняла. Но согласилась.
Глава седьмая. Черный лед
Они ехали на электричке. В вагоне было пусто и холодно. Лида спала, положив голову ему на плечо. Владимир смотрел в окно — на снежные поля, на редкие огни деревень, на бесконечное небо, которое в декабре не знает, когда ему темнеть, а когда светлеть.
Мост встретил их ветром.
Он стоял над замерзшей рекой — стальной, ажурный, красивый своей ненужностью. Владимир прошел по нему триста двадцать шагов. Лида — за ним. Снег хрустел под ногами, и этот звук казался музыкой.
— Почему его забросили? — спросила она.
— Потому что построили новую трассу в обход. А этот остался — никому не нужный, но идеальный. Как старая любовь.
Она остановилась на середине моста. Посмотрела вниз. Река спала под черным льдом. В этом льде отражалось небо и их силуэты — две тени, которые стояли на границе между землей и водой.
— А вы жалеете? — спросила она не оборачиваясь. — О том, что не построили ничего, что люди бы помнили?
— Мосты не для того, чтобы их помнили. Мосты для того, чтобы по ним переходили.
Она повернулась.
— И куда мы переходим?
— Туда, где нас никто не ждет. И это самое страшное и самое прекрасное.
Он шагнул к ней. Взял за руки. Ее ладони были ледяными, но пульс — быстрым.
— Лида.
— Что?
— Я не умею говорить красиво. Я умею только строить. Так вот: я хочу построить для нас что-то, что выдержит любой вес. Даже вес молчания. Даже вес одиночества, которое было до.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Тем самым — серебряным, синим, глубоким.
— Поцелуй меня, — сказала она. — Здесь. На мосту, который никто не переходит. Чтобы это осталось только нашим.
Он поцеловал.
Ветер стих. Снег перестал падать. Даже река под черным льдом, кажется, замерла, чтобы не мешать.
И в тот момент, когда их губы встретились, Владимир понял то, что не мог понять сорок семь лет: любовь не измеряется годами. Она измеряется дыханием. Одним вдохом. Который может случиться в сорок семь, а может — никогда.
Но если случился — мир перестает быть серым.
Глава восьмая. Жизнь после
Они не стали жить вместе. Сразу. Это было их условие — странное, взрослое, мудрое.
— Давай не будем торопиться, — сказала Лида на обратном пути. — Я слишком долго жила одна, чтобы разучиться быть одной. Ты слишком долго был один, чтобы сразу привыкнуть к двоим.
— И что предлагаешь?
— Дышать на расстоянии. Приходить. Уходить. Скучать. Возвращаться. Чтобы каждый раз, когда я вижу тебя на пороге, сердце делало «бах». А если мы будем вместе каждый день — оно привыкнет. А привычное сердце — это почти мертвое.
Он согласился. Хотя внутри все кричало: «Останься! Не уходи! Спинным мозгом чувствуй, что это — твое!»
Но он был взрослым мужчиной. Он умел ждать.
И они ждали.
Зима прошла в прогулках по заснеженному парку, в долгих телефонных разговорах, когда не о чем говорить, но хочется слышать дыхание в трубке. Весна пришла с капелью и первыми крокусами — Лида принесла их в мастерскую целую охапку, поставила в глиняный кувшин и сказала: «Смотри, они живые. Они пробились сквозь снег. Как мы».
Апрель. Май. Июнь.
Они ни разу не поссорились. Ни разу не сказали друг другу обидных слов. И это было тревожно.
— Так не бывает, — сказала однажды подруга Лиды, зашедшая в мастерскую за букетом на юбилей. — Если вы не ругаетесь, значит, вы не живете по-настоящему.
— Или мы просто не хотим тратить время на пустое, — ответила Лида. — У нас его и так мало осталось.
Подруга не поняла. А Владимир понял.
Потому что однажды ночью, в конце июня, Лида позвонила и сказала:
— Я должна тебе сказать.
— Что?
— Я больна. Давно. Еще до того, как мы встретились. Рак. Легкие. Знаешь, смешно — я всегда говорила про дыхание. А теперь оно становится все короче.
Владимир молчал. Молчал так долго, что Лида спросила:
— Ты там?
— Я здесь.
— Ты злишься?
— Нет. Я боюсь.
— Я тоже боялась сначала. А потом перестала. Знаешь, когда знаешь, сколько тебе осталось — начинаешь ценить каждый вдох. Каждое утро. Каждую лаванду в поле. Каждого мужчину, который приходит на заброшенный мост и целует тебя под снегом.
— Сколько?
— Не спрашивай. Не надо цифр. Они все равно врут.
Он приехал через двадцать минут. Ворвался в мастерскую, разбудил ее — она спала на раскладушке за ширмой из сухоцветов.
— Ты почему не сказала раньше?
— А что бы изменилось?
— Я бы берег тебя.
— Ты и так берег. Каждый день. Каждый вдох. Это было самое бережное время в моей жизни.
Он сел на край раскладушки. Взял ее холодные руки. Посмотрел в глаза — не серебряные, нет. Усталые. Но живые. Очень живые.
— Лида.
— Мм?
— Выходи за меня замуж.
Она улыбнулась той своей улыбкой — не красивой, правильной.
— Зачем?
— Чтобы когда ты перестанешь дышать, я имел право сказать: это была моя жена. И это самое главное, что со мной случалось.
Она заплакала. В первый раз за все время, что они знали друг друга.
— Да, — сказала она сквозь слезы. — Конечно, да. Только побыстрее. Пожалуйста.
Глава девятая. Свадьба на расстоянии
Они поженились через три дня.
В ЗАГСе невеста была в синем платье и том самом платке, который Владимир полюбил с первого взгляда. Жених — в старом пиджаке, который гладил всю ночь. Свидетелей не было. Только регистраторша, которая почему-то тоже плакала.
— Вы счастливы? — спросила она, когда подписали документы.
— Мы дышим, — ответила Лида. — Это больше, чем счастье.
Август. Сентябрь.
Они жили в мастерской. Владимир перевез туда свой ноутбук, чертежи, старый диван. По ночам Лида кашляла — тот кашель, от которого хочется закрыть уши, потому что слышно, как ломается что-то внутри. Он сидел рядом, держал ее за руку и дышал вместе с ней. Медленно. Глубоко. В такт.
— Ты мой воздух, — шептала она в бессоннице.
— Нет, ты моя.
Она худела. Бледнела. Но глаза — эти серебряные, синие, невозможные глаза — стали ярче, чем когда-либо. Будто тело сжигало себя, чтобы подсветить душу.
В октябре, когда клены снова загорелись, Лида попросила отвезти ее на мост.
— Зачем? Там холодно.
— Я хочу умереть там, где впервые поняла, что любовь возможна.
Владимир не спорил. Он взял такси, плед, термос с чаем, и они поехали.
Был закат. Небо горело малиновым и золотым. Река под мостом еще не замерзла — холодная, черная, быстрая.
Лида прошла по мосту ровно тридцать шагов. Остановилась. Прислонилась к перилам.
— Спасибо тебе, — сказала она.
— За что?
— За то, что искал. За то, что нашел. За то, что не испугался мертвой женщины.
— Ты не мертвая.
— Еще нет.
Она повернулась к нему. Взяла его лицо в ладони. Поцеловала — легко, как целуют перед долгой разлукой, из которой не возвращаются.
— Обещай мне, — прошептала она, — что когда меня не станет, ты не перестанешь дышать. Полным. Глубоким. Живым дыханием. Обещай, что будешь строить мосты. И однажды, совсем старым, сядешь на скамейку под аркой и скажешь: «Здесь я нашел свое дыхание».
— Лида…
— Обещай.
— Обещаю.
Она улыбнулась. Закрыла глаза. И начала дышать — медленно, размеренно, как будто учила его последнему уроку.
Эпилог. Скамейка под аркой
Она умерла через три дня. Во сне. Владимир проснулся от того, что рядом перестало быть тепло. Он не плакал. Он просто лежал и слушал тишину. И в этой тишине ему показалось — кто-то дышит ему в затылок. Тепло. Ритмично. Живо.
Он похоронил ее на холме, откуда виден мост. Посадил лаванду. Приходит каждое воскресенье.
Прошло пять лет. Потом десять. Мост так и стоит — никому не нужный, но прекрасный. Город постарел вместе с ним. Фонтан в парке так и не заработал.
Владимир построил еще три моста. Два в других городах, один — маленький, пешеходный — здесь, в Тихорецке. Через ту самую реку, только ниже по течению. На открытии мэр сказал: «Это мост имени героя нашего времени». Владимир не поправил. Герой — не он. Герой — та, что научила его дышать.
Сегодня утро. Сентябрь. Клены горят как в первый раз.
Он идет по парку, сворачивает во дворы, садится на скамейку под аркой. Кладёт руки на колени. Закрывает глаза.
И дышит.
Рядом никого нет. Но он чувствует — кто-то дышит с ним в такт. Через годы. Через километры. Через ту тонкую грань, за которой кончается жизнь и начинается что-то, для чего у людей нет названия.
— Здравствуй, Лида, — говорит он тихо. — Я сдержал слово. Я дышу.
Ветер шевелит листья. И ему кажется — или она отвечает.
Выдохом. Теплым. Совсем близко.
Н.Чумак
