Глава первая. Дом с заколоченными окнами
Никогда не думал, что стану разбирать чужие вещи после смерти человека, которого видел всего пару раз в жизни. Но когда нотариус позвонил и сообщил, что дальний родственник, о существовании которого я едва помнил, оставил мне дом в маленьком посёлке под Вологдой, отказаться было трудно. Я как раз находился в той полосе жизни, когда терять особенно нечего, а любое наследство кажется подарком судьбы. Оказалось, что судьба умеет шутить зло.
Посёлок назывался Тихвинка. Три улицы, покосившийся магазин, закрытая школа и бесконечные ряды серых заборов, за которыми прятались старые деревянные дома. Дом, доставшийся мне, стоял на отшибе, почти у самого леса. Двухэтажный, тёмный, с заколоченными окнами первого этажа и выцветшей табличкой на калитке: «Осторожно, во дворе злая собака». Собаки, разумеется, давно не было.
Внутри пахло пылью, старыми газетами и чем-то сладковато-гнилостным, как бывает в помещениях, которые десятилетиями не проветривались. Мебель была накрыта серыми простынями, на полу лежал толстый слой трухи. Я прошёл по комнатам, отмечая про себя, что в доме сохранилось много личных вещей: посуда в серванте, книги на полках, фотографии в рамках. Мой родственник, чьё имя я узнал только из документов — Виктор Степанович Климóв, — жил здесь один и, судя по всему, покинул этот мир внезапно. Соседи говорили, что тело обнаружили лишь через две недели после смерти. Впрочем, для человека, сознательно выбравшего уединение, такое забвение было делом обычным.
Поднявшись на второй этаж, я оказался в узком коридоре, из которого вели три двери: спальня, небольшая кладовая и что-то вроде кабинета. Именно кабинет привлёк меня больше всего: массивный письменный стол, старый ламповый компьютер, стеллажи с папками и необычная коллекция стеклянных банок на подоконнике. В дальнем углу стоял металлический шкаф, запертый на висячий замок. Ключа в связке не оказалось.
Я не собирался задерживаться надолго. Планировал осмотреть дом, оценить состояние, а потом решить, что с ним делать. Но любопытство — штука коварная. Оно заставляет открывать дверцы, заглядывать под половицы и искать то, что, возможно, лучше было бы не находить.
Шкаф вскрылся крепкой отвёрткой. Внутри, аккуратно сложенные, лежали старые тетради. Несколько десятков, перетянутых резинкой. На обложке верхней тетради шариковой ручкой было выведено всего одно слово: «Дневник». Я сел на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и открыл первую страницу.
Первая запись была датирована сентябрём 1987 года. Почерк — ровный, спокойный, почти каллиграфический, что совершенно не вязалось с тем, что я прочитал дальше.
Глава вторая. Восемь тетрадей
Дневников оказалось восемь. Они охватывали период с 1987 по 2004 год. Каждая тетрадь была пронумерована, и, что особенно настораживало, все они содержали не только текст, но и вклеенные вырезки из газет, схемы, карты и пометки на полях, сделанные разными чернилами. Виктор Степанович вёл записи методично, словно учёный, документирующий эксперимент.
Читал я до глубокой ночи. Свет в кабинете работал, электроэнергия в доме не была отключена, но лампы под потолком не хватало, и я включил старую настольную лампу, найденную в ящике стола. В её тусклом свете написанные от руки строки выглядели особенно зловеще.
Начинался дневник вполне невинно. Виктор, тогда ещё молодой человек двадцати восьми лет, описывал свою жизнь, работу на железной дороге, размышлял о природе одиночества и о людях, которые его окружали. Он писал длинно, философски, цитировал Достоевского и Ницше, рассуждал о несовершенстве человеческой природы. Первые записи показались мне скорее скучными, чем пугающими. Я даже поймал себя на мысли, что родственник был обычным рефлексирующим интеллигентом, каких немало в русской глубинке.
Но постепенно тон менялся.
Примерно к середине первой тетради появились записи, заставившие меня остановиться и перечитать их заново. Виктор начал описывать своих соседей с пугающей детализацией. Он фиксировал не просто их привычки и распорядок дня, а составлял подробные психологические портреты, делал предположения об их слабостях, страхах, тайных желаниях. В одном месте он написал: «Люди думают, что их внутренний мир скрыт. На самом деле достаточно просто уметь смотреть. Каждый человек — открытая книга, если знать, куда направить взгляд».
Сначала я подумал, что это просто странности одинокого человека, у которого много свободного времени. Но дальше пошли записи совершенно иного характера.
Виктор подробно, почти протокольно описывал свои наблюдения за одной женщиной — её имя он сократил до инициала «Н.». Он писал, где она работает, во сколько возвращается домой, каким маршрутом ходит в магазин, как долго гуляет вечером с собакой. К этим записям прилагалась схема местности, где были отмечены все возможные пути отхода, скрытые от посторонних глаз.
Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. За окном шумел ветер, старый дом потрескивал, словно живой. Я отложил тетрадь и прислушался. Тишина, и только где-то внизу скрипнула половица. Показалось.
Вернувшись к чтению, я уже не мог оторваться. Следующие страницы содержали записи о том, как Виктор готовился к «мероприятию», как он сам называл предстоящее событие. Слово «убийство» он не употреблял. Вместо этого — «завершение», «очищение», «контакт». Странные термины, которые, как я понял позже, были частью его внутренней системы убеждений.
Он писал, что человеческая жизнь — это «неразумная данность, которую следует упорядочивать», что люди, окружающие его, — «не более чем винтики в бессмысленном механизме», и что он чувствует себя «проводником высшей логики». Текст был холодным, почти академическим. От этого становилось ещё страшнее.
К концу первой тетради Виктор, кажется, перешёл от теории к практике. На одной из последних страниц была сделана короткая запись, датированная ноябрём 1987 года: «Всё прошло именно так, как я планировал. Ошибок не было. Ощущение, которое я испытал, трудно описать словами. Кажется, у меня получилось». Дальше на странице была приклеена пожелтевшая газетная статья, в которой сообщалось о загадочном исчезновении женщины в соседнем районе. Имя в статье было замазано чёрными чернилами, но не настолько, чтобы я не смог его разобрать.
Надежда.
Глава третья. Вторая тетрадь
Если первая тетрадь была лишь записью мыслей и наблюдений, то вторая оказалась подробным отчётом о совершённых преступлениях, описанных с той же холодной точностью, с какой патологоанатом описывает вскрытие. Виктор документировал каждый шаг: как выбирал жертву, как планировал маршруты, как продумывал детали, чтобы не оставить следов.
Он описывал женщин, за которыми наблюдал, словно энтомолог, описывающий бабочек. Для него они были не людьми, а объектами изучения. Каждая жертва в дневнике получала порядковый номер и краткую характеристику: возраст, рост, цвет волос, особенности поведения, «слабые точки». Виктор записывал, чем они занимаются, каким маршрутом ходят на работу, какие у них семьи. Он знал о них больше, чем их близкие.
Читая эти записи, я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, было очевидно, что передо мной — дневник человека, совершавшего страшные вещи. С другой — сухой, аккуратный язык автора внушал почти гипнотический ужас: казалось, будто сам текст, как паутина, опутывает сознание, заставляя смотреть на мир глазами маньяка.
Одна из записей особенно врезалась в память. Виктор описывал, как проводил вечер с очередной избранницей — по его словам, это была «милая, доверчивая женщина», которая пригласила его в дом на чай. Он подробно пересказывал их разговор: как она жаловалась на одиночество, на то, что «некому довериться», как она смотрела на него с надеждой и участием. А в конце записи — всего одно предложение: «Ей было несложно». И номер.
Я захлопнул тетрадь. Внутри всё похолодело.
Перерыв пришлось сделать не потому, что я испугался (хотя и это было), а потому, что осознал: я сижу в доме человека, совершившего убийства, и, возможно, полиция до сих пор разыскивает его. Или не разыскивает. Сколько времени прошло? Некоторые записи были сделаны десятилетия назад. Если тела не нашли, дела могли закрыть за истечением сроков давности. Но если следы остались — вся эта история может обернуться против меня.
С этого момента я решил, что буду читать внимательно, фиксируя детали, которые могут иметь значение. Телефон с диктофоном я держал наготове, но, если честно, страх перед содержанием дневника парализовал меня сильнее, чем опасение быть неправильно понятым полицией.
Вторая тетрадь заканчивалась записью, датированной летом 1990 года: «Я начинаю понимать, что дело не в количестве. Каждый раз, когда я думаю, что достиг предела, открывается новая глубина. Человеческое тело — лишь оболочка. Главное — то, что внутри. Иногда мне кажется, что я вижу, как свет уходит из глаз. Этот момент бесценен». Последнее слово было подчёркнуто трижды.
Глава четвёртая. Метаморфозы почерка
Третья и четвёртая тетради были исписаны гораздо плотнее, чем первые. Почерк стал более размашистым, нервным, буквы местами наползали друг на друга, строки уходили вниз, к краю страницы. Казалось, человек, который их писал, то ли утратил контроль над рукой, то ли находился в постоянном возбуждении.
Содержание тоже изменилось. Если раньше Виктор описывал преступления с холодной отстранённостью, то теперь он всё чаще сбивался на философствование о смысле жизни, о смерти, о «пороге», за которым открывается «истинная природа вещей». Он писал о снах — длинных, путаных, с подробными пересказами нелепых сюжетов, в которых переплетались образы жертв и фрагменты его собственных воспоминаний.
В одной из записей 1992 года он описывал, как «сопровождал» очередную женщину в лес. «Она не кричала, — писал Виктор. — Просто смотрела на меня, и в её глазах было нечто, похожее на любопытство. Мне стало интересно, что она видит в этот момент. Может быть, то же самое, что и я?» Дальше шло описание процесса, которое я здесь приводить не буду. Скажу лишь, что оно было настолько детальным, что к горлу подступила тошнота.
Именно в третьей тетради я впервые встретил слово «эксперимент». Виктор использовал его постоянно, словно подчёркивая, что всё происходящее для него — не убийства, а научная деятельность. Он считал себя исследователем, который «освобождает сознание от телесной оболочки», и вёл записи, как лабораторный журнал. На полях рядом с описанием очередного «мероприятия» он приписывал технические детали: температура воздуха, время суток, место, количество шагов, длительность определённых процессов.
В другом месте он сделал поразительное признание: «Чем дольше я этим занимаюсь, тем меньше во мне остаётся человеческого. Я это чувствую физически. Иногда мне кажется, что моё тело — лишь инструмент, которым пользуется некто другой. Но это не пугает меня. Напротив, приносит облегчение».
Я невольно задумался о том, насколько сам Виктор с возрастом мог утратить связь с реальностью. Ведь человек, который ведёт такой дневник, уже не является человеком в привычном смысле. Он превращается в нечто иное — может быть, в ходячий набор инстинктов и мыслительных конструкций, не имеющих отношения к морали и совести. Впрочем, была ли у него совесть вообще? Судя по записям, он никогда не испытывал сомнений или раскаяния.
Глава пятая. Карта и списки
В четвёртой тетради между страницами я обнаружил сложенную в несколько раз карту. Это была подробная топографическая карта местности вокруг Тихвинки и соседних посёлков. На ней крестиками были отмечены какие-то точки — не меньше пятнадцати. Рядом с каждым крестиком мелким почерком стояли даты. Я понял, что это, вероятно, места, где Виктор закапывал тела или оставлял останки.
В той же тетради был список. Два столбца: слева — имена и краткие описания, справа — даты. Я насчитал двадцать три строки. Двадцать три женщины. Это только те, кого он задокументировал. Неужели за пятнадцать лет не нашлось никого, кто бы заметил исчезновение такого количества людей?
Позже, уже после того как я завершил чтение и начал разбираться с полицией, мне объяснили, что в те годы, особенно в отдалённых районах, одиночки действительно могли пропадать незаметно. Люди уезжали на заработки, меняли место жительства, теряли связь с родственниками. Милицейские сводки тонули в ворохе бюрократии, а компьютеризация поиска отсутствовала. Маньяки, действовавшие осторожно, могли годами оставаться безнаказанными. Впрочем, обо всём этом я узнал позже. Тогда, сидя на полу кабинета с картой в руках, я испытывал ужас и гнев: как такое вообще могло быть возможным?
Среди записей четвёртой тетради я нашёл и кое-что ещё, что окончательно выбило меня из равновесия. В одном из абзацев Виктор описывал некоего мужчину, который, по его словам, «слишком близко подобрался к разгадке». Имя он не назвал, но подробно описал его внешность и место работы. Затем короткая запись: «Пришлось решить проблему. Всё прошло чисто. Мужчина исчез без следа. В какой-то степени это даже приятно: смерть не различает полов. Просто очередной винтик в механизме, который остановился». Что это значило, догадаться было нетрудно. Возможно, кто-то пытался выйти на след, но был убит раньше, чем успел сообщить о своих подозрениях.
Глава шестая. Пятая тетрадь. Внезапное затишье
Пятая тетрадь отличалась от предыдущих. Записи стали короче, реже, их тональность — более сдержанной. Казалось, будто Виктор после бурного периода «активности» взял паузу. Я читал страницы, наполненные размышлениями о природе тьмы, о жизни в лесу, о том, как важно «сохранять дисциплину ума». Он описывал долгие прогулки в одиночестве, наблюдения за птицами, попытки вести «нормальный образ жизни».
Но даже в этих записях проскальзывало нечто жуткое. Виктор сравнивал себя с «охотником, который ждёт сезона». Он писал, что «физическая близость с очередной жертвой» ему не нужна, что «главное — момент перехода», и что он может ждать месяцами, прежде чем нанести удар. От этого становилось особенно не по себе: под маской затишья скрывалась всё та же ненасытная пустота.
Он также упоминал, что в последнее время ему стало казаться, будто за ним следят. «Не знаю, кто это может быть. Возможно, я слишком долго живу среди людей и начинаю проецировать на них собственные мысли. Но иногда, гуляя вечером по улице, я чувствую на себе чей-то взгляд. Оборачиваюсь — никого. Надо быть осторожным». Эти строки датировались 1998 годом.
Дальше в пятой тетради шёл длинный пассаж о том, как важно «не привлекать внимания». Виктор описывал, как устроил себе «прикрытие»: записался в местный совет ветеранов (хотя никакого отношения к войне не имел), стал посещать сельские праздники, жертвовал продукты для общих нужд. Он писал: «Быть приятным соседом — это искусство. Чем меньше о тебе говорят плохого, тем меньше задают вопросов. А вопросы — это не то, что мне нужно». Данная логика произвела на меня сильное впечатление. Насколько же расчётливым и циничным нужно быть, чтобы так играть роль добропорядочного гражданина, оставаясь при этом серийным убийцей?
Глава седьмая. Голос в ночи
Где-то на середине чтения пятой тетради я услышал странный звук. Не внутри дома, а снаружи. Кто-то прошёл по гравийной дорожке, ведущей от калитки к крыльцу. Шаги были тяжёлые, но медленные, словно человек передвигался с трудом, наступая то на пятку, то на носок. Я погасил лампу и подошёл к окну. На улице была непроглядная тьма — фонари в посёлке давно не горели, а луна этой ночью пряталась за плотными облаками.
Сердце стучало быстро, горло пересохло. Только час назад я читал о том, как убийца годами ускользал от внимания соседей, и вот теперь кто-то ходит возле дома. Возможно, это местные мальчишки, решившие пощупать дом умершего. А возможно, кто-то другой — тот, кто знает о дневнике больше, чем я.
Шаги затихли. Потом раздался глухой удар по деревянной стене. И ещё один. Казалось, кто-то проверяет, насколько прочно держатся доски. Я замер у окна, стараясь не дышать. Тишина на несколько секунд. Затем послышался тихий, едва различимый скрип, похожий на скрип дверной петли.
Я не стал больше ждать. Схватив телефон, я спустился на первый этаж, стараясь не шуметь. Входная дверь оказалась заперта. Я проверил замок — он был надёжен. Задняя дверь тоже. Обойдя дом изнутри, я выглянул в окно кухни, выходившее на двор. В темноте ничего нельзя было разглядеть. Только качалась ветка старой берёзы, касаясь стекла.
Всё же до утра я не сомкнул глаз. Сидел в кабинете с включённой настольной лампой, придвинув к двери стул. Дневник лежал передо мной на столе, но заставить себя продолжить чтение я смог только с рассветом, когда за окном посерело и стих ветер.
Глава восьмая. Шестая и седьмая тетради
Утром, выпив крепкий чай из найденной на кухне заварки (которую, наверное, не стоило пить, но я был слишком выжат, чтобы привередничать), я вернулся к чтению.
Шестая тетрадь начиналась с неожиданного признания: «Я скучаю по тем годам, когда всё было просто. Когда я ещё верил, что делаю это ради науки или идеи. Теперь я понимаю: всё это ради меня самого. Ради того чувства, которое я не могу объяснить. Ради пустоты, которая на мгновение заполняется». Никакого желания прятаться за высокими словами. Просто признание в зависимости.
Далее следовали записи, в которых Виктор анализировал собственные ощущения. Он писал, что первые годы его переполняла «гордость исследователя», но со временем она сменилась «напряжённым ожиданием», которое нарастало с каждым следующим актом. «Это как наркотик. Сначала ты контролируешь процесс, потом он контролирует тебя. Я больше не выбираю. Меня выбирают. И всё же, если бы мне предложили остановиться, я бы не смог». Это было написано в 2001 году.
Седьмая тетрадь содержала гораздо меньше текста, чем предыдущие. Местами это были разрозненные предложения, словно Виктор терял способность связно излагать мысли. Он писал о «голосах», которые слышит по ночам: «Они не звучат, как обычные голоса. Это шёпот внутри черепной коробки. Иногда они спорят друг с другом. Иногда поют. Чаще всего требуют». Одна из записей заканчивалась словами: «Я устал бояться». Эти три слова, выведенные медленным, неуверенным почерком, тронули меня больше всего.
К концу седьмой тетради Виктор, судя по записям, практически не выходил из дома. Он писал, что больше не может находиться среди людей, потому что «кожа начинает гореть, как только кто-то оказывается рядом». Он описывал, как по вечерам слушает радио, приглушив звук насколько возможно, и боится, что кто-то постучит в дверь. Записи обрывались на полуслове — видимо, тетрадь закончилась. А последняя, восьмая, была начата лишь спустя несколько лет.
