жанр: психологическая притча с элементами магического реализма
персонажи:
- илья хамелеонов — главный герой, потомственный стеклодув, обладающий странным даром менять не только цвет своей одежды, но и саму суть присутствия в этом мире
- старуха марьям — самая древняя жительница деревни, помнящая времена, когда хамелеоны ещё не умели менять цвет, а просто были зелёными
- кузьма рябой — местный председатель, человек прямой, как палка, и твёрдый, как сухарь
- варвара — дочь кузьмы, девушка с глазами цвета болотной ряски
- федот-дурачок — юродивый, понимающий животных лучше, чем людей
- петрович — хромой пчеловод, чьи ульи стоят на отшибе у самого леса
таймлайн: действия разворачиваются в течение одного летнего сезона — от первой грозы до последнего яблочного спаса. год не важен. место — деревня верхние хомяки, которой нет ни на одной карте, но которая есть на каждой.
- глава первая, в которой хамелеон появляется и никто этого не замечает
- глава вторая, в которой оказывается, что хамелеоны бывают не только у рептилий
- глава третья, в которой деревня начинает меняться, сама того не замечая
- глава четвёртая, в которой хамелеон находит свой цвет, а люди находят себя
- глава пятая, в которой хамелеон остаётся, а человек уходит
глава первая, в которой хамелеон появляется и никто этого не замечает
Илья Хамелеонов приехал в Верхние Хомяки в тот самый день, когда над лесом прошла первая летняя гроза.
Никто не видел, как он вошёл в деревню. Это было странно, потому что от автобусной остановки до крайней избы — три километра прямой дороги, а дорога эта проходила мимо кузницы Петра Батьковича, мимо коровника с вечно скрипящей калиткой и мимо скамейки у дома Клавдии Ивановны, на которой та сидела ровно по вечерам, чистя картошку. И если что-то двигалось по главной улице — Клавдия Ивановна это замечала. Она замечала даже тех, кого не было. «Вон, — говорила она, — Федька-беспалый опять мимо прошёл, а он же три года как помер». И люди верили, потому что Клавдия Ивановна врать не умела — у неё просто память была навыворот, как вывернутый рукав.
Но Илью она не заметила.
И кузнец Петро не заметил, хотя вышел в тот самый миг поправить подкову на дверной притолоке (зачем — никто не знал, но Петро был человек хозяйственный, лишнего не держал). И собаки не залаяли. А собаки в Верхних Хомяках лаяли на всё: на ветер, на луну, на собственные хвосты и на воспоминания о колбасе, которой никогда не было.
Илья нёс в руках небольшой деревянный чемодан. Не советский дерматиновый, не современный пластиковый, а самый настоящий деревянный, с медными уголками и замком, который щёлкал как зубы старой щуки. В чемодане, как выяснилось позже, не было ничего, кроме стеклодувной трубки, трёх банок с разноцветными порошками и старой фотографии, на которой человек без лица обнимал человека без головы.
— Красивая деревня, — сказал Илья пустоте. И пустота не ответила, потому что была занята — собирала дождь в лужи.
Изба, которую он снял у уехавшей в город племянницы покойного Сидора Кривого, стояла на самом краю, почти в лесу. Там, за огородом, начинался ольшаник, а в ольшанике, по слухам, водились хамелеоны. Настоящие. Живые.
— Не верьте, — сказал Кузьма Рябой, когда ему доложили о приезде нового человека. — Хамелеоны в наших краях не водятся. И не водились никогда. Максимум — ужи, да и тех поубавилось.
Кузьма был председателем, а председателю положено знать, что водится, а что не водится. Это был закон. Неписанный, но от этого ещё более тяжёлый, как намокшая шинель.
Илья поселился тихо. Дрова не колол — ему привезли. Воду из колодца не таскал — у него был насос. Печь топил по-чёрному, хотя труба была исправна. Он вообще многое делал не так, как принято в Верхних Хомяках, и от этого вызывал сначала любопытство, потом недоумение, а потом — странное, щемящее чувство, будто смотришь на знакомый предмет через мутное стекло: вроде он тут, а вроде и не совсем.
Первым с ним заговорил Федот-дурачок.
Федот не был дурачком в том смысле, какой вкладывали в это слово. Просто он не пил, не курил, не матерился и говорил такие вещи, которые нормальный человек не станет слушать. Например: «У коровы Машки душа королевская, а туда же — в стойло». Или: «Петух сегодня врал три раза, но не про войну, а про любовь».
Федот сидел на пне у лесной тропинки и перебирал сухие листья. Дело было в июне, листьям полагалось быть зелёными, но эти были именно сухими, будто осень наступила на этом пятачке раньше времени.
— Ты кого ищешь? — спросил Федот, не поднимая головы.
— Никого, — ответил Илья. — Я тут живу.
— Врёшь, — спокойно сказал Федот. — Все тут живут. Но ищут. Даже мёртвые ищут, только они не помнят чего.
Илья хотел пройти мимо, но ноги не слушались. Странное дело — ноги его всегда слушались, а тут встали как вкопанные, будто корни из подошв проросли.
— А ты сам кого ищешь? — спросил он.
Федот поднял лицо. Оно было рябым — не от оспы, а от каких-то светлых пятен, будто кто-то брызнул на него известкой. И глаза — один карий, другой почти белый, как у кота, который много видел, но ничего не запомнил.
— Я? — Федот улыбнулся беззубым ртом. — Я хамелеона ищу. Того, который цвет потерял. Слыхал, у нас такие водятся. Потеряют цвет и ходят прозрачные, как слеза. Их никто не видит, а они всех видят.
Илья молчал долго. Так долго, что Федот успел перебрать все листья, сложить их в шапку и надеть шапку на голову.
— Хамелеоны не теряют цвет, — наконец сказал Илья. — Они его меняют.
— А этот потерял, — твёрдо ответил Федот. — Он от горя потерял. Потому что хотел быть красным, а люди говорили — будь зелёным, так безопаснее. А он хотел красным. А когда красным стал — его никто не увидел, потому что красного в лесу не бывает, а если бывает, то это не хамелеон, а пожар. И все убежали от пожара. А он остался один. И стал прозрачным.
Илья развернулся и пошёл к себе.
Ему казалось, что он идёт быстро, но старуха Марьям, которая выглянула из своего окошка в ту самую минуту, потом рассказывала, что шёл он как во сне — медленно, плавно, и цвет его рубашки менялся от синего к синему. «От синего к синему?» — переспрашивали её. «Да, — кивала Марьям. — От одного синего к другому. Разные оттенки. Я таких оттенков за свою жизнь не видывала, а видывала я много, потому что семьдесят лет в окошко смотрю».
Никто не придал этому значения. Подумаешь — рубашка. У кого нет рубашки.
глава вторая, в которой оказывается, что хамелеоны бывают не только у рептилий
Варвара, дочь Кузьмы Рябого, была девушкой себе на уме. Это выражение в деревне считалось ругательным, потому что ум у девушки должен был быть общим — для всех, как колодец. А Варвара держала свой ум при себе и никому не давала из него даже пригубить.
Ей было двадцать три. В двадцать три в Верхних Хомяках нормальная девушка должна была либо быть замужем, либо воспитывать первого ребёнка, либо стоять на выданье так громко, чтобы слышно было в соседней деревне. Варвара не делала ничего из этого. Она работала почтальоном, разносила газеты и письма и знала о всех жителях больше, чем те знали о себе сами.
«Варька, — говорили про неё, — себе на уме. И этот ум маленький, как семечко».
Она не обижалась. Она вообще редко обижалась на людей — обижалась на погоду, на коров, которые вытаптывали её клумбу, на радио, которое трещало вместо музыки, и на отца, который каждый вечер говорил: «Варя, пора тебе остепениться».
Илья Хамелеонов впервые попался ей на глаза, когда она несла пенсию Петровичу. Илья сидел на крыльце своей избы и что-то выдувал из стекла.
Это было красиво. Варвара не умела говорить о красивом — у неё не было слов, только ощущения, которые прятались где-то между рёбер и мешали дышать. Илья выдувал прозрачный шар, и внутри шара, как живой, плавал маленький огонёк. Не настоящий, конечно, — тоже стеклянный, но такой тонкой работы, что казалось, будто он горит.
— Это что? — спросила Варвара, останавливаясь у калитки.
Илья поднял голову. Варвара заметила, что у него странные глаза — не одного цвета, но и не разноцветные, как у Федота. Они были… переменчивыми. Вот сейчас — серые, как утреннее небо перед грозой. А через секунду — зеленоватые, как лист, на который упала капля.
— Это хамелеон, — сказал Илья.
— Шар?
— Не шар. Огонь внутри шара. Он живёт, пока я дышу в трубку. Перестаю дышать — умирает.
Варвара переступила с ноги на ногу. Пенсия в сумке грела бок — Петровичу сегодня полагалось две тысячи двести, но Петрович был человеком не жадным, он бы и тысячу простил, если бы ему рассказали что-нибудь интересное.
— А почему вы сюда приехали? — спросила она. — Туристов у нас нет. Красот — тоже, кроме леса и комаров.
— Я не за красотами, — Илья положил трубку. Пламя внутри шара погасло, и шар стал просто пустым стеклом. — Я за хамелеоном.
Варвара усмехнулась. Усмешка у неё была некрасивая — кривая, как щербинка в заборе.
— У нас хамелеонов нет. Федот-дурачок врёт.
— Федот не врёт, — тихо сказал Илья. — Федот видит то, что другие разучились видеть. Я тоже хочу научиться.
Варвара хотела спросить «чему именно?», но не спросила. Вместо этого она развернулась и пошла к Петровичу, чувствуя, как между лопаток жжёт чужой взгляд. А когда через сто шагов оглянулась — Илья уже сидел на крыльце, выдувая новый шар, и цвет его рубашки был… Варвара не могла подобрать название. Такой цвет бывает у воды, когда в неё падает луч света, но вода от этого не становится светлее, а становится прозрачнее, и видно дно.
«Странный человек», — подумала Варвара и тут же забыла эту мысль, потому что Петрович ждал пенсию и очень хотел рассказать, как у него вчера в улей залез медведь, но медведь оказался соседским козлом, а козёл оказался пьяным, потому что наелся забродивших яблок.
Но мысль не забылась. Она спряталась. И стала ждать.
Петрович, получив пенсию, зачем-то пошёл к Илье сам. Пенсия была небольшая, а любопытство огромное. Он прихромал на своей клюке, поставил её у крыльца и сел рядом с Ильёй, не спрашивая разрешения.
— Стекло дуешь? — спросил он без приветствия.
— Дую.
— А зачем?
Илья помолчал. Потом сказал:
— Чтобы поймать хамелеона.
— Да нету их тут, — вздохнул Петрович. — Федот врёт. Он всегда врёт. Но иногда так красиво врёт, что хочется ему поверить. Я сам однажды поверил, что у меня в улье поселилась царица пчёл с человеческим лицом. Три дня мёд не качал — боялся разбудить. А оказалось — просто трутень, лохматый такой.
— А может, и не трутень, — сказал Илья. — Может, царица была, но вы её прогнали своим неверием.
Петрович обиделся. И ушёл. Но перед уходом оглянулся и заметил, что рубашка Ильи изменила цвет — с синего на тот самый водяной, прозрачный, который видела Варвара.
«И впрямь хамелеон», — подумал пчеловод и тут же выкинул эту мысль, потому что людей-хамелеонов не бывает. Бывают только хамелеоны-хамелеоны. Да и те — в Африке, а не в Верхних Хомяках.
глава третья, в которой деревня начинает меняться, сама того не замечая
Прошло три недели.
За это время Илья Хамелеонов успел сделаться частью деревенского пейзажа — как старая липа у сельсовета или как скамейка, на которой Клавдия Ивановна чистила картошку. Его перестали замечать, и это было странно, потому что обычно чужака в деревне замечают особенно остро — как занозу.
Но Илья умел становиться невидимым. Не в прямом смысле — он не исчезал, не становился прозрачным, как тот хамелеон из Федотовой сказки. Просто он менял цвета так ловко и так естественно, что люди переставали его видеть. Не головой — они головой его видели. А сердцем — нет.
Старуха Марьям, которая семьдесят лет смотрела в окошко, однажды призналась:
— Сижу я, значит, смотрю. А он идёт мимо. Я знаю, что он идёт — я его узнаю. Но глаза мои говорят: нет никого. Пустая дорога. А я знаю, что есть. И так мне от этого нехорошо, будто я схожу с ума.
Кузьма Рябой, председатель, решил проверить нового жильца. Пришёл к нему в избу без стука — в деревнях стучать не принято, принято кашлять за дверью, чтобы хозяин успел спрятать самогон.
Илья сидел за столом и выдувал из стекла маленькие фигурки. На столе лежали зверюшки — ёжики, зайцы, одна лиса, несколько птиц. Все — прозрачные, но в каждой, внутри, горел свой огонёк. Не настоящий, а стеклянный, но живой.
— Торгуешь? — спросил Кузьма с порога.
— Нет. Давлю тоску.
Кузьма хмыкнул. Тоску в Верхних Хомяках давили самогоном, работой или злобой. Илья давил стеклом — это было ново.
— Ты, это… — Кузьма замялся. — Ты людей не смущай.
— Чем?
— А тем, — председатель махнул рукой в сторону окна, за которым вечерело, — что у тебя всё не как у людей. Рубашки разноцветные, стекло это… Люди привыкли, чтобы всё было одинаковое. Серое. Понятное. А ты — как заноза.
— Я уеду, — спокойно сказал Илья.
— Не надо уезжать, — неожиданно жёстко ответил Кузьма. — Ты уедешь — и что изменится? Ты уже здесь. Ты уже… как цветное пятно. Если его убрать — останется дырка. А дырка хуже пятна.
Они помолчали. В тишине было слышно, как в печи потрескивают дрова и как где-то далеко за лесом гудит поезд, которого никто никогда не видел, но все слышали.
— А правда, что ты хамелеона ищешь? — спросил Кузьма.
— Правда.
— Зачем он тебе?
Илья отложил трубку. Взял со стола фигурку лисы и поднёс к свету. Внутри лисы огонёк замерцал ярче.
— В моём роду все были стеклодувами, — начал он медленно, как будто выдувал не стекло, а слова. — Но прадед мой умел не только стекло дуть. Он умел ловить хамелеонов. Не настоящих — тех, которые в лесу живут. А тех, которые… в людях. Понимаете?
Кузьма не понимал, но кивнул. Кивать, не понимая, было его профессией.
— Прадед говорил, что в каждом человеке живёт хамелеон, — продолжал Илья. — Зверёк, который меняет цвет в зависимости от того, что человек чувствует. Когда человек счастлив — хамелеон становится золотым. Когда грустит — синим. Когда боится — белым. Когда любит — красным. Но люди разучились видеть своих хамелеонов. И хамелеоны от этого… теряются. Уходят. Становятся прозрачными.
— И ты хочешь поймать такого? — спросил Кузьма.
— Я хочу его спасти, — поправил Илья. — Поймать — убить. Спасти — дать ему снова обрести цвет.
Кузьма Рябой встал, тяжело опираясь на руки. Колени у него болели к вечеру — от работы, от возраста, от того, что он слишком много лет подряд делал вид, будто всё знает.
— Смотри, — сказал он. — Хамелеонов наших не тронь. Если они есть. А если их нет — то тем более не тронь.
И ушёл, не попрощавшись.
В ту ночь в Верхних Хомяках случилось необычное. Сначала никто не понял, что именно произошло. Просто в полночь все собаки разом замолчали. Потом перестали кричать петухи — а петухи в деревне кричат всегда, даже когда не надо, даже зимой в три часа ночи, даже если у них простуда и они охрипли.
Потом зажглись окна. Не все — через одно. В домах Клавдии Ивановны, Петровича, Кузьмы Рябого, старухи Марьям и даже в пустующей избе покойного Сидора Кривого, где никто не жил уже три года.
Люди выходили на крыльцо и смотрели в небо. А в небе было что-то странное — не северное сияние, не луна, не звёзды. А какой-то свет, который переливался всеми цветами сразу. Он не был ярким — скорее блёклым, как старая акварель. Но он был.
— Хамелеон, — сказал Федот-дурачок, который сидел на своём пне и даже ночью не уходил в избу. — Это он цвет набирает. Долго прятался, долго был прозрачный, а теперь вот — видите? — красный пошёл по небу, потом синий, потом жёлтый…
И правда, цвета менялись. Медленно, как дыхание спящего человека.
Варвара смотрела на это свечение с крыльца отцовского дома. Ей было и страшно, и радостно — одновременно, как будто два разноцветных огонька зажглись у неё в груди. И она вдруг поняла, что этот хамелеон, который сейчас плывёт над деревней — не зверёк, не рептилия, не сказка. Это что-то, что живёт в каждом. И умирает, когда его не замечают.
А потом свет погас. И деревня снова стала обычной — тёмной, тихой, сонной. Только Клавдия Ивановна наутро сказала, что видела из своего окна, как Илья Хамелеонов шёл по дороге с поднятой головой, и лицо его было разноцветным, как витраж.
«Врёшь, — сказали ей. — Лицо не может быть разноцветным».
«А у него могло», — ответила Клавдия Ивановна и перекрестилась.
глава четвёртая, в которой хамелеон находит свой цвет, а люди находят себя
Варвара пришла к Илье на рассвете.
Она не спала всю ночь — думала о том свете в небе, о хамелеоне, о стеклянных зверюшках с живыми огоньками. Она пришла и застала Илью на крыльце. Он не спал тоже.
— Я знаю, где твой хамелеон, — сказала Варвара.
Илья поднял бровь. Бровь была рыжей — странно, потому что волосы у него были русые, почти белые.
— Где?
— В каждом из нас, — сказала Варвара, повторяя его же слова, которые ей кто-то пересказал (а кто пересказал — она не помнила, но в деревне всё пересказывается, как трава переплетается корнями). — Но ты ищешь не того. Тот, который в нас — не потерялся. Он просто уснул. А ты ищешь того, кто сбежал от человека и живёт сам по себе.
— Да, — просто сказал Илья. — И я его найду.
— Зачем?
— Чтобы показать людям, — он помолчал, подбирая слова, как стёклышки для мозаики. — Чтобы они увидели, что цвет — это не страшно. Что можно быть красным, синим, жёлтым, зелёным — и никто тебя за это не убьёт. Что одинаковость — это смерть. А разность — это жизнь.
Варвара села рядом с ним на крыльцо. Ступеньки были холодные, от росы скользкие. Она поёжилась, но не ушла.
— А если покажешь — что изменится?
— Всё, — сказал Илья. И добавил тише: — Или ничего. Но я должен попробовать.
Они сидели молча, глядя, как над лесом поднимается солнце. Сначала край леса стал розовым, потом золотым, потом зелёным — но это было не от хамелеона, это просто так вставало светило, щедро раздавая цвета всем, кто способен их видеть.
— Ты на Варвару не смотри, — вдруг раздался голос из-за угла. Это был Федот-дурачок — он стоял босиком в росе и улыбался. — Ты на себя смотри. Внутрь. Там твой хамелеон. Которого ты потерял давным-давно, ещё когда был мальчишкой. Ты ищешь его снаружи, а он внутри.
Илья вздрогнул. Варвара почувствовала, как его плечо напряглось — твёрдое, как пережжённое стекло.
— Откуда ты знаешь? — спросил он шёпотом.
— А я всё знаю, — Федот подмигнул белым глазом. — Я же дурачок. Дурачкам положено знать то, что умные прячут.
И он ушёл, волоча за собой ветку — просто так, для шума.
Илья долго молчал. Потом заговорил — тихо, сбивчиво, как будто выдувал самое хрупкое стекло в своей жизни.
— Мне было семь лет. Я жил в городе, в коммуналке, с мамой, бабушкой и ещё семью соседями. Я любил цветные вещи — жёлтую кружку, красный шарф, синие носки. А отец… отец был военным. Он приходил раз в год и говорил: «Цвет — это слабость. Хороший солдат должен быть незаметным. Хамелеоном. Но не ярким, а серым». Я хотел быть хорошим сыном. И я стал серым. Я перестал носить цветное. Я научился не выделяться. А потом… потом я понял, что разучился чувствовать. Радуга для меня стала просто семью полосками. Любовь — просто словом. Счастье — просто воспоминанием.
— И ты уехал искать хамелеона, — закончила Варвара.
— Да. Я думал, что он сбежал от меня. А он… он был внутри. Прозрачный. Живой, но невидимый. Я сам его спрятал.
Варвара взяла его за руку. Рука была горячей — как свежевыдутое стекло. Она сжала пальцы.
— А что теперь?
Илья посмотрел на неё. Глаза его переливались — серые, зелёные, синие, золотые. Все цвета сразу. Как у хамелеона, который наконец перестал прятаться.
— Теперь я хочу его выпустить, — сказал он. — Пусть живёт. Пусть меняет цвет. Пусть люди видят.
В тот же день Илья собрал всех жителей Верхних Хомяков на поляне у леса. Собрал не силой — слух разошёлся сам, как огонь по сухой траве. Пришли все: Кузьма Рябой с женой, Петрович с клюкой, Клавдия Ивановна с табуреткой, старуха Марьям с подушкой (мало ли, сидеть долго придётся), Федот-дурачок с пустыми руками, даже те, кто обычно не выходил из дома — глухая тётя Паша, больной дядька Гриша, вечно пьяный Лёнька-Балалайка.
Варвара стояла рядом с Ильёй.
— Вы все знаете, зачем я здесь, — сказал Илья. Голос его звучал ровно, но внутри голоса переливались краски — так звук может быть синим, если его правильно слушать. — Я ищу потерянный цвет. Свой. И ваш. Потому что вы тоже потеряли. Вы смотрите на мир, но не видите его. Вы живёте рядом, но не чувствуете друг друга. Вы стали прозрачными. Как мой хамелеон.
Кузьма хотел что-то возразить — по привычке, по должности, по дурости, — но жена тронула его за рукав, и он замолчал.
— Я ничему вас не научу, — продолжал Илья. — Я только покажу. Смотрите.
Он поднял стеклодувную трубку. В ней не было стекла — только пустота. Но в этой пустоте что-то искрилось. Как будто сама пустота имела цвет.
Илья дунул.
Из трубки вылетела не стеклянная фигурка, не шар, не зверёк. Из трубки вылетел свет. Он был бесформенным, как облако, но живым, как зверь. И он начал менять цвет.
Красный.
Люди ахнули. Красный напоминал им о крови, о гневе, о любви — о том, что они давно запретили себе чувствовать.
Синий.
Синий пахнул водой, небом, печалью, которую не выплакать, — о том, что они прятали за самогоном и работой.
Жёлтый.
Жёлтый был солнцем, которое встаёт каждое утро, но на которое они не смотрят, потому что торопятся по делам.
Зелёный.
Зелёный был лесом за околицей, который они считают своим, но в который не заходят дальше первых грибов.
Фиолетовый.
Фиолетовый был тем, чего нет названия — тем, что живёт в глубине, куда они боятся заглядывать.
Свет переливался, кружился над поляной, касался лиц, волос, рук. И люди — взрослые, хмурые, уставшие, закованные в серые будни — вдруг начали плакать. Не от горя. От того, что вспомнили.
Клавдия Ивановна вспомнила, как в семнадцать лет танцевала на деревенской гулянке, и юбка у неё была красная, а парень, который держал её за руку, был в синей рубахе, и они были такими разноцветными, что казались флагом целой страны.
Петрович вспомнил, как в детстве поймал живого хамелеона — не взаправдашнего, а солнечного зайчика, который прыгал по стене, и зайчик был жёлтым, и это было чудо, которое он забыл на семьдесят лет.
Кузьма Рябой вспомнил, как любил жену — не ту, что сейчас сидела рядом и морщилась от света, а ту, в которую влюбился сорок лет назад, и она была для него всех цветов радуги, а потом он сделал её серой, потому что серая жизнь удобнее.
А Варвара смотрела на Илью и видела, как он сам меняет цвета — лицо, руки, даже волосы. Он был живым хамелеоном. Не тем, который прячется, а тем, который показывает себя во всей красе.
Свет погас так же внезапно, как и появился. Тишина повисла над поляной — густая, звонкая, как колокол после удара.
— Теперь вы знаете, — сказал Илья. — Хамелеон жив. В каждом из вас. Вы его задавили серостью, но не убили. Он просто ждал. Ждал, когда вы разрешите ему быть цветным.
Петрович первым поднялся с травы. Клюка его дрожала.
— А если… — он замялся. — А если я снова забуду?
— Забудете, — кивнул Илья. — Это нормально. Человек забывает всё, кроме боли. Но иногда — иногда — будете вспоминать. И в эти минуты мир станет цветным. Этого достаточно.
глава пятая, в которой хамелеон остаётся, а человек уходит
Илья уехал через три дня.
Никто не видел, как он уходил — так же, как никто не видел, как он пришёл. Остановка, три километра дороги мимо кузницы, коровника и скамейки Клавдии Ивановны — и ни одна собака не залаяла, ни один человек не выглянул в окно.
Только Федот-дурачок, который сидел на своём пне и перебирал сухие листья (дело было в июле, листьям полагалось быть зелёными, но эти были сухими — Федот собирал их всю жизнь, не разбирая времени года), поднял голову и сказал в пустоту:
— Ушёл. Ну и ладно. Свой цвет он нашёл. А чужой ему не нужен.
В избе, которую снимал Илья, остались стеклянные фигурки. Варвара забрала их себе — расставила на подоконнике. Каждый вечер, когда солнце садилось за лесом, фигурки загорались изнутри — красным, синим, жёлтым, зелёным, фиолетовым. Живые огоньки плясали внутри прозрачных зверюшек, напоминая о том, что цвет — это не роскошь, не слабость, не преступление.
Цвет — это жизнь.
Кузьма Рябой через неделю после отъезда Ильи красил забор. Краска была синей — он специально поехал в районный центр и купил синюю, хотя раньше всегда красил в серую. Жена спросила: «Ты чего?». Он ответил: «Захотелось». И замолчал.
Петрович перекрасил ульи. Раньше они были все одинаковые, коричневые. Теперь каждый улей стал своего цвета — красный, жёлтый, зелёный. Пчёлы, говорят, стали веселее. Или это Петровичу показалось. Но мёд в том году получился разноцветный — такого в Верхних Хомяках не помнили даже старики.
Клавдия Ивановна купила в городе пёстрый платок — с цветами, с узорами, с каймой. «Стыдно в таком возрасте, — ворчала она, — а надень — и не сниму». И не сняла. Ходила в платке до самой зимы, пока не завязала его поверх шерстяной шапки.
Старуха Марьям, которая семьдесят лет смотрела в окошко, однажды утром сказала себе: «А пойду-ка я в лес». И пошла. В первый раз за десять лет. Нашла там поляну с иван-чаем, и цветы были такие фиолетовые, что у неё защемило сердце. Она принесла букет домой, поставила в кружку — и кружка стала самой красивой вещью в её доме. Потому что раньше у неё не было цветов. Совсем.
А Варвара…
Варвара стояла на крыльце отцовского дома и смотрела в ту сторону, где за лесом проходила дорога. Она знала, что Илья не вернётся. И знала, что он оставил ей больше, чем мог бы оставить, если бы остался.
Он оставил цвет.
И однажды, когда она уже перестала ждать и почти перестала надеяться, на пороге её дома появился посыльный — мальчишка из соседней деревни, который приносил телеграммы. Он протянул ей маленький свёрток, перевязанный синей ниткой.
Внутри была стеклянная фигурка. Хамелеон.
Не прозрачный — разноцветный. Такой, каким бывает хамелеон, когда ему больше не нужно прятаться. Внутри фигурки горел огонёк — не красный, не синий, не жёлтый, а какой-то совершенно новый цвет, которого Варвара никогда не видела. Но узнала сразу.
Это был цвет любви.
Той самой, которую не надо прятать. Не надо менять. Не надо бояться.
Варвара заплакала. И сквозь слёзы улыбнулась. Потому что поняла: хамелеон, которого искал Илья, наконец-то обрёл свой настоящий цвет. И этот цвет был — счастье.
эпилог, который мог бы и не начинаться, но без него история была бы неполной
Через много лет, когда Варвара уже состарилась и стала похожа на свою мать, а её дети выросли и разъехались по городам, в Верхних Хомяках снова появился человек с чемоданом.
Никто не узнал в нём Илью Хамелеонова. Да и не мог узнать — слишком много лет прошло, слишком много воды утекло. Но человек этот — молодой, с весёлыми глазами и ярко-жёлтой рубашкой — поселился в той же самой избе на краю деревни.
— Вы кого ищете? — спросила его старая Варвара, выйдя на крыльцо.
— Никого, — улыбнулся он. — Я несу.
— Что?
— Цвет.
И он открыл чемодан.
А в чемодане были стёклышки. Маленькие, разноцветные, как осколки разбитой радуги. И каждое стёклышко светилось изнутри — своим огнём, своей жизнью, своей правдой.
Варвара заплакала. Но на этот раз — от смеха. Потому что поняла: хамелеоны не исчезают. Они просто ждут, когда кто-то снова захочет их увидеть.
А потом перестанет бояться их цвета.
И наконец разрешит себе быть разноцветным.
конец.
история эта не о рептилиях, хотя начиналась с них. история эта о людях, которые забыли, что они — живые. и о том, как один человек с трубкой и деревянным чемоданом напомнил им об этом. цвета хамелеона — это цвета души. и если ваша душа сейчас серая — ничего страшного. просто закройте глаза и вспомните, каким цветом было ваше первое лето. оно точно было не серым.
