Болота Луизианы помнят все: Забытая улика 1995 года

Болота Луизианы помнят все: Забытая улика 1995 года

Воздух на юге Луизианы никогда не бывает просто воздухом. Это густая, теплая взвесь из речного ила, гниющего сахарного тростника, сырой серы с нефтеперерабатывающих заводов и того сладковатого, металлического привкуса, который остается на языке после долгого ливня. Здесь ничто не исчезает по-настоящему. В других штатах прошлое можно закопать в сухую землю, и оно истлеет, превратится в чистый прах. Но в Луизиане вода стоит слишком близко к поверхности. Гробы здесь не опускают в землю — их прячут в каменных склепах, потому что стоит прийти первому серьезному урагану, как болота выталкивают мертвецов обратно на свет.

То же самое происходит и с тайнами.

В начале марта 2012 года я снова почувствовал вкус алюминия и пепла на зубах. Это случалось редко с тех пор, как я бросил службу, уехал на Аляску, а потом, как привязанный на невидимой цепи, вернулся обратно в Лафайетт. Мне казалось, что я уже пережил свои призраки. Днем я спал в крошечной, занавешенной фольгой спальне над съемным гаражом; вечером наливал дешевое пиво дальнобойщикам и нефтяникам в прокуренном баре у трассы; по ночам, когда тишина становилась слишком громкой, перебирал картонные коробки, набитые старыми копиями рапортов, картами прихода Вермилион и выцветшими фотографиями семнадцатилетней давности.

Я знал, что делом Доры Лэнг всё не закончилось в девяносто пятом. Реджи Леду был лишь шестеренкой — грязным, накачанным метамфетамином зверем на окраине большой и очень тихой машины. Но до того вторника, когда в баре зазвонил старый настенный телефон, у меня были только догадки, совпадения и пустые пятна на карте, оставшиеся после урагана Рита.

Звонил Эрл Будро. В девяносто пятом он сидел в подвале управления шерифа прихода Вермилион, выдавая нам под роспись пакеты с уликами и ворча, что копы из штата вечно суют нос не в свои дела. Теперь ему было под семьдесят, его легкие сгорели от сорока лет дешевых сигарет без фильтра, и голос в трубке звучал так, словно кто-то скреб сухим листом по наждачной бумаге.

— Коул, — прохрипел он без приветствия. — Ты все еще здесь? В Луизиане?

— Зависит от того, кто спрашивает, Эрл.

— Врачи сказали, до лета я не дотяну, — трубка на секунду захлебнулась влажным кашлем. — Я не хочу уходить с этим в ящике. Приезжай сегодня, пока мой племянник на смене на буровой. Трейлер за старой дамбой возле Эббивилля. И не бери никого из управления.

Я положил трубку, вытер мокрые ладони о выцветший фартук, снял его и бросил на стойку. Хозяин бара даже не спросил, куда я иду. За два года он привык, что со мной лучше не задавать лишних вопросов.

Дорога на Эббивилль тянулась прямой, выцветшей лентой через плоские, бесконечные поля сахарного тростника. В марте землю здесь снова поджигали перед новым сезоном, и густой, серо-белый дым медленно перетекал через асфальт, застилая горизонт и превращая далекие линии электропередач в размытые скелеты.

Глядя на этот дым, стелющийся над выжженными полосами земли точно так же, как в январе девяносто пятого, я вдруг ощутил странный, головокружительный провал во времени. Будто последние семнадцать лет были просто коротким сном в душной машине, и стоит мне сейчас свернуть на проселок, как за поворотом снова покажется одинокое мертвое дерево посреди поля, оленьи рога на фоне свинцового неба и молодой Марти Харт, выходящий из «Форда» с бумажным стаканчиком кофе в руке.

Эрл Будро ждал меня на покосившемся крыльце ржавого трейлера, заросшего по самые ступеньки диким плющом и крапивой. На нем была выцветшая фланелевая рубашка, болтающаяся на высохших плечах, а к носу тянулась прозрачная трубка от гудящего кислородного баллона. Увидев мой побитый пикап, он даже не встал со складного стула — лишь кивнул на ржавую жестяную коробку из-под печенья, стоящую у него на коленях.

— Ты плохо выглядишь, Раст, — просипел он, когда я поднялся на крыльцо.

— Ты тоже не для открытки, Эрл. Что у тебя там?

— Улика номер сорок семь-Б, — он медленно сдвинул крышку. Металл жалобно скрипнул. — Ее нашли десятого января девяносто пятого. Через неделю после того, как вы с Хартом вытащили тело Доры Лэнг с поля под Эратом. Местный рыбак выловил в заводи, в двух милях к югу оттуда, перевернутую плоскодонку. Лодка пролежала в камышах дня три, вся в черном иле.

Я наклонился ближе. Из жестяной коробки пахнуло затхлой сыростью, плесенью и старой бумагой. Внутри, в трех пожелтевших от времени пластиковых пакетах с выцветшими бирками прихода Вермилион, лежали три предмета.

Первый — сильно попорченный влагой снимок «Полароида». Нижний край потемнел от грибка, но верхняя половина уцелела: покосившийся деревянный причал, уходящий в черную воду среди голых болотных кипарисов, обвешанных серыми космами испанского мха. На краю досок стоял одинокий детский резиновый сапожок ярко-желтого цвета, а прямо за ним, прибитая к столбу ржавым гвоздем, висела знакомая до тошноты кривая пирамидка из переплетенных ивовых прутьев. Ловушка для дьявола.

Второй предмет — потемневшая, разъеденная болотной кислотой латунная пряжка от ремня. Я поднес пакет ближе к тусклому свету. На металле едва читалась выбитая по кругу надпись: «ЛАГЕРЬ СВЕТ ПУТИ. ФОНД УЭЛЛСПРИНГ». Частный летний лагерь, принадлежавший сети церковных школ преподобного Билли Ли Таттла. Его закрыли в восемьдесят девятом без лишнего шума — официально из-за затопления подъездной дороги.

Но сильнее всего заставил сжаться мои внутренности третий пакет.

Внутри лежал размокший, но все еще читаемый желтый бланк товарного чека из старой скобяной лавки в Делькамбре. Дата в верхнем углу была выведена фиолетовыми чернилами: 2 января 1995 года. За сутки до того, как фермеры увидели дым над полем, где стояла на коленях мертвая Дора Лэнг.

В списке покупок значились три позиции: две галлонные банки зеленой фасадной краски, тридцать ярдов прочной рыболовной лески и два мешка строительной извести. Оплачено наличными. А в самой нижней графе, где в мелких лавках обычно вписывают номер машины, если покупатель берет товар со склада, рукой продавца было нацарапано неровное: «Грузовик прихода. Парк и кладбище. Шрам».

Я медленно поднял глаза на умирающего старика.

— Почему этого не было в деле, Эрл? Мы с Марти перевернули все отчеты прихода. Там не было никакой лодки. И никакого чека из Делькамбра.

Эрл тяжело, со свистом втянул воздух. Его водянистые глаза смотрели мимо меня, туда, где за дамбой темнела стена кипарисов.

— Потому что четырнадцатого января девяносто пятого, в субботу вечером, ко мне в подвал спустился сам шериф Тед Чилдресс, — прошептал он. — Один. Без протокола. Он посмотрел на бирку, забрал листы из журнала регистрации и улыбнулся мне той своей широкой, липкой улыбкой, от которой всегда хотелось вымыть руки. Сказал: «Эрл, эту ерунду прибило с какого-нибудь пьяного пикника. Парням из полиции штата сейчас и так хватает работы с этой сумасшедшей в поле. Не надо забивать архив местным мусором. Выброси в печь».

— Но ты не выбросил.

— Я струсил, Раст, — по его впалой щеке скатилась мутная старческая слеза, затерявшись в седой щетине. — У меня тогда двое пацанов в школе учились, а Чилдрессы и Таттлы владели всем отсюда до Батон-Ружа. Я вырвал страницу из журнала, как он велел. Но сжечь коробку не смог. Я сунул ее на самое дно шкафа с невостребованным барахлом за семьдесят шестой год. После урагана Рита подвал затопило, я списал весь тот ряд как утраченный, а коробку забрал домой. Семнадцать лет она лежала у меня под кроватью. Каждую ночь я смотрел на потолок и думал о том маленьком желтом сапожке.

Я закрыл крышку жестяной коробки. Металл был холодным, как ствол револьвера.

— Ты сделал правильно, что позвонил мне, Эрл.

— Нет, сынок, — горько усмехнулся старик, прикрывая глаза. — Правильно было бы отдать это тебе в девяносто пятом. А теперь… теперь я просто сбрасываю камень на твою спину. Уходи. Здесь скоро стемнеет.

Январь 1995 года пах точно так же — жженым тростником и сырой землей.

Мы с Марти ехали в его служебном «Форде» по узкому шоссе вдоль канала Делькамбр. Было шестнадцатое января — ровно два дня спустя после того вечера, когда шериф Тед Чилдресс вырвал страницу из журнала в подвале. Тогда я, разумеется, ничего не знал о жестяной коробке. Я знал только, что в деле слишком много аккуратных, неестественных пустот, словно кто-то прошел по следам с большой метлой раньше, чем мы успели приехать на место.

Марти сидел за рулем в отглаженной светлой рубашке, от него пахло одеколоном и свежим пончиком с корицей. Он нервно постукивал пальцами по рулю, стараясь не смотреть на меня.

— Ты опять это делаешь, Раст, — не выдержал он наконец. — Зависаешь в окно и молчишь так, будто слышишь голоса из розетки. Мы едем просто поговорить с матерью пропавшей девчонки. Пять минут, пара вопросов, и возвращаемся в участок. У меня сегодня ужин с Мэгги, и если я снова опоздаю, она спустит мою коллекцию пластинок в унитаз.

— Эта девчонка пропала в четырех милях от места, где нашли Дору, — ровно ответил я, не отрывая взгляда от проплывающих мимо покосившихся почтовых ящиков и ржавых лодок во дворах. — За три месяца до нее. В деле прихода записано: «убежала с парнем в Новый Орлеан». Ни допросов соседей, ни проверки звонков. Тебе не кажется, что для шерифа, который кричит на каждом углу о христианских ценностях, он слишком легко списывает пропавших детей?

— В этом приходе каждый год кто-нибудь уезжает автостопом и не пишет писем, Раст, — устало вздохнул Марти. — Это не заговор масонов. Это бедность. Люди здесь пьют, дерутся и сбегают, как только накопят двадцать баксов на автобус.

Мы свернули к ветхому дощатому дому на сваях у самой кромки болота, но не успели даже заглушить мотор, как из-за поворота выкатился тяжелый белый внедорожник окружного шерифа. Дверь распахнулась, и на гравий ступил сам Тед Чилдресс.

Ему было под шестьдесят — грузный, краснолицый, с аккуратно зачесанными седыми волосами и тяжелым животом, нависавшим над начищенной пряжкой ремня. На его лице светилась широкая, радушная улыбка хозяина земли, который точно знает, что на этой земле ему никто не указ.

— Детектив Харт! Детектив Коул! — прогудел он, подходя к нашей машине и протягивая широкую, мясистую ладонь. От него несло дорогим бурбоном, который он пытался перебить мятными леденцами. — Не ожидал увидеть гостей из штата так далеко на юге. У вас какая-то зацепка по той несчастной женщине из Эрата?

— Проверяем старые заявления о пропавших, шериф, — спокойно ответил Марти, пожимая ему руку и включая свою лучшую, обезоруживающую улыбку своего парня. — Обычная бумажная рутина. Говорят, у вас тут в октябре пропала девушка, Шарлин Дюпре.

— А, бедняжка Шарлин, — Чилдресс сокрушенно покачал головой, но глаза его оставались холодными, маленькими и неподвижными, как пуговицы на чучеле. — Мать ее, царство ей небесное, совсем сдала после этого, уехала к сестре в Техас на прошлой неделе. Дом пустой стоит. А девчонка… ну что сказать, парни, мы нашли ее след в Хьюстоне. Видели ее там на автовокзале с каким-то дальнобойщиком. Я уже закрыл папку и передал копию преподобному Таттлу — он же у нас курирует рабочую группу по защите детей, знаете. Не стоит тратить бензин на пустышку.

Я не пожал ему руку. Я стоял чуть в стороне, засунув ладони в карманы пиджака, и смотрел вниз — на его тяжелые кожаные ботинки.

Дорога к дому была сухой, засыпанной светлым дробленым ракушечником. Но каблуки и ранты ботинок шерифа были облеплены свежей, жирной черной тиной — той самой, что бывает только в глубине стоячих кипарисовых заводей. А на самом носке левого ботинка, почти незаметное на темной коже, подсыхало крошечное пятнышко свежей, ядовито-зеленой масляной краски.

— Красите веранду, шериф? — тихо спросил я.

Чилдресс на долю секунды замер. Улыбка не исчезла с его лица, но стала жестче, натянулась на скулах, как сухая кожа.

— У меня племянник в хозяйственном управлении прихода работает, детектив, — мягко, почти лениво ответил он. — Приводит в порядок старые заборы вокруг школ. Вы, городские, всегда ищете чертей в каждой луже, а здесь люди просто работают руками. Передавайте привет вашему начальнику, детектив Харт. Если мне понадобится помощь из Лафайетта, я обязательно позвоню.

Он сел в свой внедорожник и уехал, оставив за собой облако белой ракушечной пыли.

— Ну и зачем ты его дергал? — раздраженно бросил Марти, садясь обратно за руль. — Видел, как он на тебя посмотрел? Шериф Чилдресс ходит на охоту с половиной судей штата! Если мы будем рыть под него из-за пятна краски на ботинке, нас завтра же сошлют регулировать движение на перекрестке!

— У него на каблуках был ил из глубины болота, Марти, — тихо сказал я, закуривая сигарету и глядя в пустые, заколоченные окна дома на сваях. — И он соврал про мать этой девчонки. Почтовый ящик у дороги пустой, а веревка для белья еще влажная.

Но Марти уже выворачивал машину обратно на шоссе. На следующий день нам подбросили имя Реджи Леду. Закрутилась гонка, перестрелка в лесу, медали, похвалы начальства — и пятно зеленой краски на ботинке старого шерифа утонуло в черной воде на семнадцать долгих лет.

В марте 2012 года маленький офис частного детектива Мартина Харта в Лафайетте пах старой пылью, разогретой в микроволновке едой и тихим, устоявшимся одиночеством. Марти постарел: волосы поредели, вокруг глаз легли тяжелые складки, а в движениях появилась осторожность человека, который слишком хорошо знает цену чужой и собственной глупости. Когда я вошел без стука и поставил на его заваленный счетами стол ржавую жестяную коробку, он долго смотрел на меня — так, словно я принес в его тихую, выстраданную комнату живую змею.

— Я думал, после того, как ты поговорил с теми двумя детективами, ты хотя бы на месяц дашь мне передохнуть, Раст, — устало произнес он, снимая очки. — Ты выглядишь как бродяга.

— Посмотри внутрь, Марти.

— Нет. Я больше не коп. У меня нет ни значка, ни пенсии, которой хватило бы на нового адвоката, если ты снова решишь вломиться в какой-нибудь закрытый особняк.

Я не стал спорить. Я просто открыл крышку и разложил перед ним на столе три пластиковых пакета: полусгнивший «Полароид» с желтым сапожком и ловушкой для дьявола, латунную пряжку лагеря фонда «Уэллспринг» и товарный чек из Делькамбра от второго января девяносто пятого года.

Марти сначала отвернулся, но взгляд его сам собой зацепился за крошечный желтый сапожок на старом снимке. Потом — за выцветшие буквы на чеке. Его лицо медленно, неумолимо посерело.

— Зеленая краска, — тихо, почти шепотом произнес он. — «Человек со шрамами, у которого были зеленые уши». Та маленькая девочка из девяносто пятого, помнишь? Которая говорила, что за ней гнался «спагетти-монстр с зелеными ушами»? Мы тогда подумали, что это детский бред…

— Не бред, Марти, — я ткнул пальцем в нижнюю строку чека. — «Грузовик прихода. Парк и кладбище. Шрам». Он красил дом или школьный забор зеленой краской, Марти. Свежая краска попала на кожу, на уши. В девяносто пятом году шериф Тед Чилдресс лично убрал этот чек из архива. А на следующей неделе после того, как мы нашли Дору, он стоял перед нами с зеленой краской на ботинке и говорил про своего племянника, который красит заборы прихода.

В тесном офисе повисла давящая, звенящая тишина. Слышно было, как за окном гудит кондиционер и проезжают машины по шоссе.

Марти медленно поднял голову. Я увидел в его глазах ту самую знакомую искру — смесь гнева, застарелого стыда и упрямства человека, который всю жизнь пытался быть хорошим, постоянно ошибался, но все-таки не мог пройти мимо мертвого ребенка.

— Тед Чилдресс сдох от инсульта три года назад, — глухо сказал Марти. — А лагерь «Свет пути» закрыли еще при Рейгане. Там сейчас одна трясина, Раст. Дорогу смыло ураганом в две тысячи пятом.

— Снимок сделан не на дороге, Марти. Он сделан с воды. Если мы найдем тот причал с фотографии, мы узнаем, куда этот племянник прятал то, что не хотел показывать даже шерифу. В твоей машине все еще лежит старый револьвер?

Марти долго смотрел на меня. Потом тяжело выдохнул, потер ладонью лицо и потянулся к нижнему ящику стола за связкой ключей.

— Черт бы тебя побрал, Раст Коул. Знал же, что не надо было открывать тебе дверь.

Старый лагерь «Свет пути» лежал в самой глухой, забытой Богом излучине болота на границе приходов Вермилион и Иберия. Когда мы оставили машину Марти в конце размытой дамбы и пересели в старую, побитую алюминиевую лодку, которую я одолжил за сотню долларов у знакомого краболова, солнце уже клонилось к закату.

Над водой поднимался густой, молочный туман. Огромные, раздутые у корней болотные кипарисы стояли в черной, неподвижной воде, как древние каменные колонны затонувшего храма, а с их ветвей до самой глади свешивались длинные, мертвенно-серые пряди испанского мха. Здесь не пели птицы. Лишь изредка где-то в глубине камышей глухо всплескивала тяжелая рыба или с тихим, ленивым шуршанием скользила в воду змея.

Лодка шла почти бесшумно: я выключил маленький подвесной мотор за полмили от нужного поворота и теперь работал одним деревянным веслом, осторожно разрезая зеркальную, затянутую туманом воду. Марти сидел на носу, держа на коленях дробовик, завернутый в старый брезент, и пристально всматривался в серую стену деревьев.

— Это место проклято, — вполголоса пробормотал он, когда мы скользнули под низкий свод сплетенных ветвей. — Чувствуешь запах? Как в могильнике.

— Сероводород и гниющая древесина, — тихо ответил я, хотя сам чувствовал, как по затылку ползет тот самый ледяной сквозняк. — Смотри правее. За тем раздвоенным стволом.

Туман чуть расступился, и перед нами, точно призрак со старого «Полароида», проступил полуразрушенный деревянный причал. Время почти съело его: половина досок провалилась в черную воду, сваи позеленели от слизи. Но крайний, самый высокий столб все еще торчал над гладью — и в его почерневшую древесину, чуть ниже кромки, всё еще был вбит толстый ржавый гвоздь, на котором когда-то висела ловушка для дьявола.

Чуть дальше, на узкой полоске сырой, поросшей папоротником земли, темнел покосившийся сарай для лодок и остатки старой лагерной часовни с провалившейся крышей.

Мы привязали лодку к гнилой свае и бесшумно ступили на берег. Грязь чавкала под подошвами, засасывая ботинки. Воздух здесь стал совершенно неподвижным, тяжелым, словно внутри запертого склепа.

Я толкнул покосившуюся дверь лодочного сарая. Ржавые петли не скрипнули — их недавно смазывали машинным маслом.

У меня мгновенно похолодели пальцы. Я поднял руку, останавливая Марти, и вытащил из-за пояса свой «Глок».

Внутри сарая царил густой, пахнущий плесенью полумрак. Лучи наших фонарей скользнули по почерневшим от сырости стропилам — и Марти невольно выдохнул короткое, злое ругательство.

С потолка, на старых обрывках тонкой рыболовной лески, свисали десятки сплетенных из веток пирамидок. Одни совсем сгнили и осыпались, другие были сплетены недавно — из свежей, еще гибкой ивы. На дощатом полу, полустертые грязными сапогами, виднелись бледные меловые спирали, уходящие под грубо сколоченный верстак в дальнем углу. А прямо на верстаке стояла старая, облупленная, но все еще узнаваемая жестяная банка из-под зеленой фасадной краски.

— Кто-то до сих пор сюда ходит, — прошептал Марти, прижимая приклад дробовика к плечу. — Раст, у нас нет ордера, нет связи…

— Смотри на пол, — я опустился на одно колено у верстака, освещая две широкие доски с едва заметными следами свежих царапин от гвоздодера. — Здесь тайник.

Я подцепил край доски коротким стальным ломиком, который прихватил из багажника. Сухое дерево подалось с глухим треском. Под полом, в сырой нише между сваями, лежал тяжелый оцинкованный армейский ящик, обмотанный старым вощеным брезентом.

Но вытащить его я не успел.

За нашими спинами, со стороны открытой двери, раздался сухой, металлический, ни с чем не сравнимый щелчок взводимых курков.

— Не поворачивайтесь, копы, — голос был сиплым, тягучим, с густым каджуновским акцентом, в котором слышалась странная, пугающая веселость человека, давно потерявшего связь с реальностью. — Я сказал ему, что однажды болота снова заговорят. А он смеялся. Говорил, что старый шериф всё засыпал землей.

Мы медленно, очень медленно подняли руки и обернулись.

В проеме двери, на фоне серого тумана, стоял тощий, сгорбленный старик лет шестидесяти в грязном брезентовом комбинезоне, надетом прямо на голое, жилистое тело. Один его глаз был затянут мутным белым бельмом, а беззубый рот растянулся в кривой, безумной ухмылке. В его дрожащих, перемазанных илом руках лежала старая двустволка двенадцатого калибра, направленная точно в грудь Марти.

— Это не ваш ящик, — просипел он, делая шаг внутрь сарая. От него несло дешевым самогоном, болотной водой и немытым телом. — Это память семьи. Старый Тед велел мне присматривать за лагерем, пока мальчик работает.

— Какой мальчик? — спокойно, не меняя интонации, спросил я. Мои глаза уже высчитали расстояние: двенадцать футов, гнилая доска под его правой ногой, мутный левый глаз — слепая зона слева. — Тот, у которого шрамы на лице? Племянник шерифа Чилдресса?

Бельмо старика дернулось. Его палец нервно лег на спусковой крючок.

— Не произноси его имя здесь! — взвизгнул он. — Он слышит сквозь воду! Он в корнях, детективы, он в каждом доме, он сам Желтый Король! Вы опоздали на семнадцать лет! Старый Билли ушел, старый Тед ушел, а мой кузен стал только сильнее! Вы не вынесете этот ящик из заводи!

Он перевел стволы чуть левее, на меня, пытаясь держать под прицелом нас обоих сразу. Это была ошибка.

Марти не стал геройствовать и не стал читать нотаций. Он просто, без единого слова, качнулся вперед, ударил стволом своего опущенного дробовика по старой жестяной банке на столе, с грохотом швырнув ее прямо в лицо старику — а в ту же долю секунды, когда двустволка дернулась в сторону шума и грохнула зарядом дроби в потолок, осыпая нас гнилыми щепками и обрывками ивовых ловушек, я рванулся влево, в его слепую зону.

Выстрел оглушил, в тесном сарае мгновенно запахло дымным порохом. Прежде чем старик успел спустить второй курок, я перехватил горячие стволы, резко дернул их вверх и ударил его рукоятью пистолета в висок.

Он глухо охнул, пошатнулся, оступился с прогнившего порога и с тяжелым всплеском рухнул спиной в черную, по пояс воду прямо возле причала. Двустволка осталась в моих руках.

Марти выскочил следом, держа его на мушке, пока старик, отплевываясь от тины, судорожно цеплялся за скользкие сваи и вдруг зашелся тем самым жутким, булькающим смехом:

— Слишком поздно! Вы уже в Каркозе, копы! Вы никогда отсюда не выйдете!

— Заткнись, тварь, — хрипло бросил Марти, вытаскивая его за шкирку на берег и скручивая ему руки пластиковой стяжкой из кармана куртки. — Если еще раз откроешь пасть, я оставлю тебя здесь кормить аллигаторов.

Я вернулся в сарай, присел над проломом в полу и вытащил тяжелый оцинкованный ящик. Ржавый замок поддался с одного удара ломика.

Крышка откинулась. Внутри, бережно завернутые в три слоя промасленной парусины, чтобы защитить от вечной луизианской сырости, лежали не сокровища и не ритуальные маски. Там лежало нечто гораздо более страшное — сухая, безжалостная бухгалтерия зла.

Тонкая, истрепанная учетная книга прихода за 1988–1995 годы, в которой аккуратным почерком были выписаны наряды на ремонт и расчистку территорий для всех закрытых школ фонда «Уэллспринг», всех заброшенных церквей и сельских кладбищ от Эрата до залива. Напротив каждой даты — ровно за два или три дня до очередного исчезновения ребенка или молодой женщины в этом округе — стояла одна и та же фамилия внештатного подрядчика и водителя малярного грузовика.

А под книгой — старое, пожелтевшее водительское удостоверение, выписанное на имя Эррола Чилдресса, и потертый блокнот с наклеенными газетными вырезками о Доре Лэнг, рядом с которыми корявой рукой были выведены три слова: «Время — плоский круг».

Я долго смотрел на выцветшую фотографию в правах. Тяжелое, мясистое лицо, глубокие, уродливые шрамы вокруг рта и подбородка, пустые, бездонные глаза человека, который десятилетиями жил прямо у всех на виду — стриг траву вокруг школ, красил заборы в зеленый цвет, убирал мусор на кладбищах — и никто, ни один человек в этом пропитанном ложью штате, не утруждал себя тем, чтобы просто посмотреть ему в лицо.

— Раст? — Марти шагнул обратно в сарай, тяжело дыша и вытирая пот со лба рукавом. — Что там?

Я поднялся, держа в руках учетную книгу и старые права.

— У нас есть имя, Марти, — тихо сказал я. — И у нас есть все его маршруты.

К тому времени, как мы передали старика с двустволкой патрульным из соседнего округа — тем, кто не был связан со старой гвардией прихода Вермилион, — и выехали обратно на высокую насыпь дамбы, над Луизианой окончательно сгустилась ночь.

Вдали, на самом краю плоского, черного горизонта, горели сотни оранжевых и белых огней нефтеперерабатывающих заводов. Из высоких труб в фиолетовое, беззвездное небо вырывались языки газовых факелов, превращая пейзаж в картину другого, чужого мира, в котором люди всего лишь мелкие насекомые, ползающие между ржавыми трубами и водой.

Мы остановились у обочины, чтобы перевести дух перед возвращением в Лафайетт. Марти заглушил мотор, вышел из машины, оперся спиной о теплое крыло и достал из пачки помятую сигарету — первую за последние пять лет. Прикурил, закашлялся и покосился на меня.

— Семнадцать лет, Раст, — глухо произнес он, глядя на темную стену кипарисов внизу за дамбой. — Один паршивый чек на две банки краски. Если бы старик Будро не испугался тогда в девяносто пятом, скольких мы могли бы вытащить? Пятерых? Десятерых?

— Не начинай, Марти, — я встал рядом, глядя на черное небо. — Сожаление — это просто еще один способ убедить себя, что ты контролировал ситуацию. В девяносто пятом мы были слепыми. Мы смотрели на сцену, которую для нас построили, и хлопали в ладоши, когда занавес упал.

— И что теперь? — он выпустил струйку дыма в теплый, влажный воздух. — Мы ведь не пойдем с этим ящиком в управление штата. Не сразу.

— Нет, — я достал из кармана куртки попорченный плесенью «Полароид» с желтым сапожком и на мгновение задержал на нем взгляд, прежде чем убрать обратно. — Сначала мы найдем дом, который он красил. Мы найдем самого Эррола Чилдресса. И закончим то, что оставили в этом болоте в девяносто пятом году.

Марти помолчал, глядя на далекие огни заводов. Потом медленно кивнул и выбросил недокуренную сигарету в сырую придорожную траву.

— Знаешь, Раст… ты когда-то нес всю эту чушь про то, что время — это плоский круг, и всё, что мы сделали, мы будем делать снова и снова. Иногда мне кажется, ты прав. Мы снова в этой грязи, снова вдвоем, снова в Луизиане.

Я посмотрел на звезды, которые едва пробивались сквозь дымку и тяжелые испарения болот. Темнота вокруг нас была огромной, древней, почти бесконечной — она занимала почти весь небосвод, и ей принадлежали эти трясины, эти забытые часовни и старые грехи сильных мира сего.

— Может быть, время и правда круг, Марти, — тихо сказал я, открывая пассажирскую дверь его машины. — Но если каждый раз, проходя его заново, мы вытаскиваем из трясины хотя бы одну забытую улику… значит, темнота здесь все-таки не всесильна. Поехали. До рассвета еще далеко.

Комментарии: 0