Барби и Ныряющий Остров — фанфик по мультсериалу Барби читать онлайн подводное Приключение с русалкой Капеллой и осьминогом Мурмуром
Глава первая, в которой берег дрожит
Барби сидела на пирсе. Это был её любимый пирс в заливе Морских Историй — старый, с прогнившими досками и запахом водорослей, который казался ей самым вкусным запахом на свете. Она приехала сюда на лето к тёте, которая держала маленькую гостиницу «У Золотой Ракушки». Сегодня утром тётя сказала: «Барби, не суй ноги в воду, там сегодня странные волны». Барби, конечно, послушалась. Она только сидела и смотрела на горизонт.
Но горизонт вёл себя странно.
Вода не просто колыхалась. Она вздрагивала. Каждые несколько секунд по поверхности пробегала рябь, будто под водой кто-то огромный и очень грустный вздыхал во сне. Чайки почему-то молчали. Они сидели на крышах рыбацких домиков и не кричали, только поворачивали головы то в одну сторону, то в другую.
— Странно, — сказала Барби вслух. — Очень странно.
И тут пирс под ней подпрыгнул.
Не качнулся, а именно подпрыгнул, как живой. Доски заскрипели, из щелей вылетели маленькие камушки. Барби схватилась за перила и успела заметить, как далеко в море поднялся и опал огромный пузырь. Пузырь был такой большой, что внутри него поместился бы дом.
— Эй! — крикнула Барби в сторону маяка. — Там кто-нибудь?
Никто не ответил. Зато вода у берега вдруг стала прозрачной, как стекло. И в этой прозрачной воде Барби увидела то, чего раньше никогда не видела. Под водой, на самом дне, лежал остров.
Не риф. Не скала. Именно остров — с деревьями, с тропинками, с маленькими домиками, похожими на перевёрнутые раковины. И этот остров двигался. Он медленно покачивался, как колыбель.
— Этого не может быть, — прошептала Барби. — Острова не двигаются. И они не лежат под водой.
Она сняла сандалии, положила их на пирс и шагнула в воду. Вода была тёплой, как свежее молоко. Она обхватила Барби за щиколотки, потом за колени, потом за талию. Барби сделала глубокий вдох и нырнула.
Под водой было не темно, как обычно в море, а светло. Свет шёл снизу. От острова. Каждый камешек на его берегах светился мягким голубоватым огнём, как ночник в детской комнате. Барби поплыла вниз, хотя знала, что так глубоко без акваланга плавать нельзя. Но сегодня законы физики, кажется, отдыхали.
И когда она уже почти коснулась ногами светящегося песка, кто-то схватил её за руку.
Глава вторая, в которой появляется Капелла
— Ты что делаешь? — голос звучал прямо в голове, будто мысль, но очень громкая. — Ты не русалка! Ты задохнёшься!
Барби открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что дышит. Под водой. Вода заходила в лёгкие, но это было похоже не на удушье, а на то, как если бы ты вдохнул прохладный ветер. Легко и приятно.
— Удивительно, — сказала Барби. Её голос звучал нормально, хотя вокруг была вода. — Я могу дышать.
— Это потому что ты на границе королевства. — Рука, державшая Барби, отпустила её. — Входишь в мои воды — получаешь мой воздух. Добро пожаловать в Ныряющий Остров. Только будь осторожна, он сейчас больной.
Перед Барби стояла русалка. Но не такая, как на картинках в книгах. У неё не было длинных зелёных волос и ракушек в причёске. Волосы у неё были цвета глубокой ночи — тёмно-синие, почти чёрные, и они светились. Не равномерно, а пульсирующими волнами, как будто внутри каждого волоска билось маленькое сердце. Пульс волос совпадал с биением сердца самой русалки. Туда-сюда, туда-сюда — синий свет становился то ярче, то темнее.
Хвост у неё был не чешуйчатый, а похожий на тело дельфина — гладкий, серебристо-серый, с переливами, как у мыльной плёнки.
— Я Капелла Глубокая, — сказала русалка. — Принцесса этого… того, что от него осталось. А ты кто такая и почему ты не боишься?
— Барби. Я с пирса. Я увидела, что вода дрожит.
— Дрожит? — Капелла подплыла ближе. Её светящиеся волосы осветили лицо Барби мягким синим светом. — Ты чувствуешь дрожь на поверхности?
— Весь пирс прыгал. Чайки молчат. А потом появился огромный пузырь.
Капелла закрыла лицо руками. Её хвост судорожно дёрнулся, подняв облачко светящегося песка.
— Это он. Мурмур. Он снова начал. Землетрясения будут усиливаться. Сначала дрожит берег, потом начнут падать скалы, а потом… потом океан может перевернуться.
— Перевернуться? — переспросила Барби. — Океан не может перевернуться. Он же жидкий.
— Обычный океан — нет, — сказала Капелла, вытирая глаза. — Но этот океан особенный. Он держится на воспоминаниях. А воспоминания хранятся в Мурмуре. Если Мурмур проснётся в страхе, он может их все проглотить. И тогда вода станет пустой, как аквариум, из которого вылили душу.
Барби посмотрела на светящийся остров под ногами. Теперь она разглядела, что это не просто остров. Это был гигантский живой организм. Те деревья, которые она приняла за коралловые заросли, были щупальцами. Те домики, похожие на раковины, были присосками. А холмы, поросшие светящимися водорослями, были огромным телом, свернувшимся калачиком.
— Мурмур — это осьминог? — догадалась Барби.
— Мурмур — это Хранитель, — торжественно сказала Капелла. — Самый древний из древних. Он спит на дне уже тысячу лет, и все воспоминания океана проходят через него. Каждый всплеск, каждое рождённое чувство, каждая утонувшая слезинка — всё хранится в его снах. Но последние сто лет ему снятся кошмары.
— Почему?
— Потому что люди перестали рассказывать морю сказки, — грустно ответила Капелла. — Раньше рыбаки перед сном пели песни волнам. Дети кидали в воду записки с желаниями. Старики шептали в приливы свои тайны. Море было полным. А теперь… теперь в него только бросают пластиковые бутылки и кричат в телефоны. Мурмуру нечего доброго вспоминать. И он боится. Боится, что океан умрёт.
В этот момент остров снова дрогнул. На этот раз так сильно, что Капеллу отбросило в сторону, а Барби пришлось ухватиться за торчащий коралл. Светящийся песок взметнулся вверх облаком, и сквозь него Барби увидела нечто странное.
Над островом, в толще воды, висело огромное лицо. Оно было соткано из пузырьков и света. Лицо спало. Его глаза были закрыты, а из приоткрытого рта вылетали маленькие круглые сны — они были похожи на медуз, только прозрачные и с картинками внутри. В одном сне кто-то плакал, в другом — кто-то убегал от большой тени, в третьем — кто-то тонул в темноте.
— Это его кошмары, — прошептала Капелла. — Каждую ночь их становится больше. Если их станет слишком много, они вырвутся наружу и накроют весь мир.
Глава третья, в которой Барби соглашается на невозможное
— Нам нужно разбудить Мурмура, — сказала Барби.
— Нельзя, — покачала головой Капелла. — Если разбудить его резко, он от испуга сожмётся и раздавит все воспоминания разом. Будет катастрофа.
— Тогда нужно зайти внутрь его сна и изменить его.
Капелла посмотрела на Барби так, будто та предложила сварить суп из луны.
— Внутрь сна? Это невозможно. Даже я, принцесса, не умею.
— А что это? — Барби показала на раковину, висевшую на поясе у Капеллы. Раковина была необычной — не закрученной в спираль, как обычные, а скрученной в обратную сторону, будто время внутри неё текло назад.
— Это Вихрешепталка, — ответила Капелла, снимая раковину. — Семейная реликвия. Если прошептать в неё слово, она выдаст его задом наперёд. Например, «привет» превратится в «тевирп». Смешная штука, но бесполезная.
— Не бесполезная, — сказала Барби. — Если сны Мурмура идут в одну сторону, то Вихрешепталка может пройти по ним в обратную. Как перемотка плёнки. Ты знаешь, что такое плёнка?
Капелла не знала, но идея ей понравилась.
— Ты хочешь сказать, что мы можем войти в сон через обратную сторону?
— Именно. Мы не будем будить Мурмура. Мы пойдём к самому страшному месту его кошмара и перевернём его. Сделаем так, чтобы страшное стало смешным.
Капелла долго молчала. Её светящиеся волосы бились в такт сердцу — то быстро, то медленно. Наконец она сказала:
— Если мы туда пойдём, мы можем не вернуться. Сны Мурмура живые. Они могут затянуть нас навсегда.
— Я знаю, — сказала Барби. — Но если мы не пойдём, твой океан перевернётся. А на моём пирсе есть маяк, который мне очень нравится. Я не хочу, чтобы его смыло.
Капелла улыбнулась. Её улыбка была похожа на блеск рыбьей чешуи на солнце — быстрая и яркая.
— Тогда держись за мой хвост, — сказала она. — И не отпускай, что бы ты ни увидела.
Глава четвёртая, в которой они входят в сон
Капелла поднесла Вихрешепталку к губам и прошептала:
— Мурмур.
Раковина засветилась фиолетовым и выдала:
— Румрум.
Вода вокруг них завертелась. Сначала медленно, потом быстрее. Барби схватилась за хвост Капеллы, и они обе провалились вниз, сквозь светящийся песок, сквозь тело острова, сквозь тысячи слоёв воды, которые вдруг стали плотными, как кисель. Мир вокруг распался на цвета, звуки и запахи, а потом собрался заново.
Они стояли на дне.
Но это было не то дно, с которого они начали. Вокруг не было воды. Был воздух, тёплый и солёный, как дыхание большого животного. Небо над ними было не синим, а мутно-зелёным, как вода в пруду, в котором давно не меняли воду. Вместо облаков по небу плыли огромные тени — тени спящих рыб.
— Мы внутри, — прошептала Капелла. — Это первый слой сна. Здесь ещё не страшно.
Вокруг них простиралось поле. Поле было серым и безжизненным, но кое-где из земли торчали предметы. Старый ботинок. Ржавая банка из-под газировки. Сломанные часы без стрелок. Разорванная сеть.
— Это воспоминания, которые Мурмур считает мусором, — сказала Капелла, проводя рукой по ржавой банке. — Всё, что люди выбросили в море. Он не знает, куда это деть, поэтому хранит как есть.
— Где самый страшный сон? — спросила Барби.
Капелла закрыла глаза. Её волосы засветились ярче, а потом указали в одну сторону — туда, где поле обрывалось и начиналась тёмная стена.
— Там, — сказала она. — Там, где темно и ничего не слышно.
Они пошли к стене. По мере приближения воздух становился холоднее. Земля под ногами из серой превратилась в чёрную. Из чёрной — в липкую, как дёготь. Каждый шаг давался с трудом.
— Мне страшно, — призналась Капелла. — Мои волосы почти не светятся.
Действительно, сияние её волос стало тусклым, едва заметным. Билось сердце — тук-тук, тук-тук, — но свет почти не вырывался наружу.
— Это потому что страх сжимает сердце, — сказала Барби. — Спой что-нибудь.
— Что?
— Всё равно что. Любую песню, которую пела тебе мама.
Капелла задумалась на секунду, а потом запела тоненьким голосом:
«Плывёт по синему морю китиха,
А у китихи в животе тихо.
Там спят её дети, малые крошки,
И снятся им сладкие сны на дорожке».
Это была странная колыбельная, но она подействовала. Волосы Капеллы вспыхнули ярче. Стена впереди стала тоньше. А потом они просто прошли сквозь неё, как сквозь туман.
Глава пятая, в которой кошмар имеет имя
За стеной было место, которое нельзя описать словами. Потому что слова там не работали. Звуки были, но они были неправильными: шаги звучали как плач, а плач — как треск льда. Цвета были, но они были больными: жёлтый — кислотным, красный — похожим на старую кровь, синий — на трупную синеву.
В центре этого места сидел Мурмур.
Он был огромен. Не просто большой — огромен настолько, что Барби не могла охватить взглядом его целиком. Его тело уходило вверх, в мутное небо, и терялось там. Вокруг него плавали обрывки воспоминаний, как лоскуты одеяла, которое разорвали на куски.
Самое страшное было не в его размере. Самое страшное было в его глазах. Мурмур спал, но его глаза были приоткрыты. И в них не было покоя. Там был ужас. Там была боль. Там была память о том, как море медленно умирает, а ты ничего не можешь сделать, потому что ты просто осьминог, пусть и хранитель.
— Он плачет, — прошептала Капелла. — Посмотри.
Из глаз Мурмура текли не слёзы, а маленькие осьминожки — прозрачные, дрожащие, с огромными испуганными глазами. Они разбегались в разные стороны и исчезали в темноте.
— Каждый раз, когда океану причиняют боль, рождается новый кошмар, — сказала Капелла. — И каждый кошмар — это новый осьминожек. Они растут и кусают Мурмура изнутри.
Барби подошла ближе. Воздух стал совсем холодным. Её дыхание превращалось в маленькие льдинки, которые падали на землю и звенели, как битое стекло.
— Мурмур, — сказала Барби громко. — Ты слышишь меня?
Огромный осьминог не ответил. Но один из его щупальцев чуть-чуть шевельнулся.
— Он слышит, — сказала Капелла. — Но он слишком глубоко в страхе. Ему нужно показать, что бояться нечего.
— У нас есть Вихрешепталка, — напомнила Барби. — Мы можем перевернуть его сон. Но для этого нужно найти самое страшное место.
— Где оно?
— Там, где он чувствует себя самым одиноким.
Барби закрыла глаза и прислушалась к себе. Она не была телепатом и не умела читать чужие мысли. Но она умела чувствовать. Она чувствовала, что самое сильное место в этом сне — там, где темнота заканчивается и начинается пустота. Идём.
Они пошли прямо под брюхо Мурмура. Барби чувствовала, как над ней нависают тонны живого веса. Если осьминог сейчас проснётся и пошевелится, их раздавит. Но он не просыпался. Он только вздрагивал и всхлипывал во сне.
Под самым сердцем Мурмура, в том месте, где его тело касалось дна, они нашли его.
Это была дыра. Чёрная дыра, которая не была пустотой. Она была заполнена тишиной. Но не той тишиной, которая бывает в горах или в библиотеке. Это была тишина одиночества. Тишина, когда ты кричишь, а тебя никто не слышит. Тишина, когда ты протягиваешь руку, а рядом никого нет.
— Мы дошли, — прошептала Капелла, и её голос утонул в этой тишине, не пролетев и метра. — Что теперь?
Барби взяла у неё Вихрешепталку.
— Теперь мы перевернём это место.
Она поднесла раковину ко рту и прошептала в неё:
— Одиночество.
Раковина засветилась ярко-фиолетовым, потом белым, потом золотым. И выдала:
— Овосончиледо.
Слово вылетело из раковины и повисло в воздухе, как пузырь. Потом пузырь лопнул, и из него высыпались буквы. Буквы закружились, переставляясь местами, складываясь в новые слова. «Ледо», «сонечко», «чиво» — бессмыслица. Но потом они сложились в одно слово:
«Обнимательно».
Барби не знала такого слова. Капелла тоже. Но Мурмур вдруг замер. Его огромное тело перестало вздрагивать. Его щупальца, которые до этого были напряжены, как стальные канаты, обмякли.
— Что происходит? — спросила Капелла.
— Вихрешепталка перевернула не просто звук, — догадалась Барби. — Она перевернула смысл. Одиночество превратилось в объятие. Мурмур понял, что он не один.
И в этот момент из дыры вырвался свет. Не холодный, не злой, а тёплый, как шерстяной плед. Он разливался во все стороны, и там, куда он падал, менялись картины.
Ржавые банки превращались в цветы. Рваные сети — в гамаки. А маленькие осьминожки-кошмары, которые разбегались от глаз Мурмура, вдруг остановились, посмотрели на свет и начали расти. Но не страшными, а смешными.
Глава шестая, в которой кошмар становится цирком
Первым изменился самый маленький осьминожка. Он был размером с котёнка и до этого дрожал в углу, пугаясь собственной тени. Когда свет коснулся его, он вдруг подпрыгнул и перевернулся вверх ногами. Его щупальца закрутились, как пропеллер, и он взлетел.
— Он летает! — закричала Капелла.
— Он не просто летает, — рассмеялась Барби. — Он показывает фокус!
Летающий осьминожка сделал в воздухе сальто, выпустил из клюва струю чернил, и чернила сложились в слово «ПРИВЕТ». Потом он поймал это слово щупальцем и съел.
Вслед за ним подпрыгнул второй. Второй был побольше, и он начал жонглировать собственными присосками. Отрывал их, подкидывал в воздух, ловил и приклеивал обратно. Получалось очень смешно, потому что некоторые присоски приклеивались не на те места, и осьминожка становился похож на перекособоченный мячик.
Третий научился ходить на двух щупальцах, как на ногах, и изображать маленького пингвина. Четвёртый сделал из своего тела арку, и пятый пролез сквозь неё, издавая звук «уа-уа», похожий на плач ребёнка, но совсем не страшный.
— Они устроили цирк, — прошептала Капелла с широко открытыми глазами. — Наши кошмары устроили цирк.
— Потому что мы перевернули страх, — сказала Барби. — Страх — это просто энергия, которая пошла не туда. Нужно было просто дать ей другое направление.
Мурмур открыл глаза.
Настоящие глаза. Большие, влажные, глубокие, как океанские впадины. В них больше не было ужаса. В них было удивление.
— Я… я сплю? — спросил он голосом, похожим на раскаты грома, но очень мягкого грома, такого, который бывает далеко-далеко в море, когда ураган уже прошёл.
— Ты спишь, — ответила Барби, подходя к его голове. — Но твои сны больше не страшные. Посмотри вокруг.
Мурмур медленно повёл одним глазом, потом другим. Он увидел своих осьминожек-кошмаров, которые теперь летали, жонглировали, строили пирамиды из ракушек и показывали языки. Он увидел поле, которое перестало быть серым и покрылось цветами из ржавых банок. Он увидел небо, которое из мутно-зелёного стало бирюзовым.
— Как это случилось? — спросил он.
— Это она, — Капелла подплыла к самому уху Мурмура (которое находилось где-то на уровне её талии). — Её зовут Барби. Она пришла с поверхности. Она не боится тебя.
— С поверхности? — Мурмур нахмурился, и от этого его брови (которых у осьминогов не бывает, но у Мурмура они почему-то были) сошлись на переносице. — Люди с поверхности бросают в меня мусор. Они кричат. Они забыли мои песни.
— Не все, — сказала Барби. — Я, например, знаю одну колыбельную про китиху. Вы её слышали?
Мурмур замер.
— Это моя колыбельная, — сказал он тихо. — Я сочинил её тысячу лет назад для первого морского ребёнка. Откуда ты её знаешь?
— Её спела Капелла, когда нам было страшно. Песня помогла нам пройти сквозь стену.
Мурмур повернул голову к Капелле. Та стояла, перебирая пальцами край своей Вихрешепталки.
— Ты принцесса этого острова, — сказал Мурмур. — Я помню твою прабабку. Она тоже пела. Она пела мне каждый вечер.
— Люди больше не поют, — сказала Капелла грустно. — Поэтому твои сны стали страшными. Мы думали, ты злой.
— Я не злой, — вздохнул Мурмур. Вздох был таким сильным, что все летающие осьминожки на секунду сбились с курса. — Я просто старый. И одинокий. И мне снятся кошмары, потому что я боюсь, что меня забыли.
— Тебя не забыли, — сказала Барби твёрдо. — Мы здесь.
Глава седьмая, в которой Мурмур учится смеяться
— Расскажи мне что-нибудь, — попросил Мурмур. — Что-нибудь с поверхности. Что там происходит?
Барби подумала.
— У нас есть фонарики, которые светят без огня, — сказала она. — Мы называем их телефонами. Ещё у нас есть машины, которые летают. Но мы ими почти не пользуемся, потому что они дорогие.
— Летающие машины? — Мурмур выпустил из ноздрей (откуда у осьминога ноздри? — но они были) два столба воды. — Зачем они?
— Чтобы быстрее добираться туда, куда можно дойти пешком, — честно ответила Барби. — Это глупо, я знаю.
Мурмур издал звук. Сначала Барби подумала, что ему больно. Звук был похож на кряхтение, на бульканье и на скрип несмазанной двери одновременно. Но потом она поняла — это смех. Мурмур смеялся.
— Летающие машины, чтобы ходить пешком, — прохрипел он. — Это смешно. Это очень смешно. У нас в океане нет ничего подобного. У нас только рыбы, которые плавают медленно, и рыбы, которые плавают быстро. Но никто не придумал рыбу, которая плавает быстро, чтобы не плавать медленно.
Капелла тоже засмеялась. Её смех был похож на звон маленьких колокольчиков. А за ней засмеялись осьминожки. Они падали с неба, кувыркались и хохотали так, что их щупальца скручивались в узлы.
— Остановитесь, — простонал Мурмур, но голос его был добрым. — Я сейчас лопну от смеха. А если лопну, то все воспоминания вытекут.
— Не вытекут, — сказала Барби. — Воспоминания, которые хранятся в смехе, не вытекают. Они только крепче становятся.
И тогда случилось главное чудо. Мурмур, огромный древний осьминог, хранитель океанских снов, перевернулся на спину и начал дрыгать щупальцами в воздухе, как щенок, которому чешут живот. Он хохотал так громко, что над островом поднялись волны. Но это были не страшные волны, а весёлые — они выпрыгивали из воды, кувыркались и падали обратно с радужными брызгами.
— Я вспомнил! — закричал Мурмур сквозь смех. — Я вспомнил, как меня в первый раз назвали Мурмуром. Я был маленьким и не умел говорить. Я только мурлыкал и урчал. И все говорили: «Смотрите, это Мурмур». Это было давно. Очень давно. Я тогда был счастлив.
— Ты и сейчас счастлив, — сказала Капелла, гладя его щупальце. — Просто забыл об этом.
Мурмур закрыл глаза. Но теперь это были не глаза, в которых застыл ужас. Это были глаза, которые просто отдыхали, потому что им стало спокойно.
Глава восьмая, в которой океан меняется
Когда Барби и Капелла вышли из сна (Вихрешепталка вынесла их обратно так же мягко, как уносит волна на берег), мир под водой изменился.
Светящийся песок больше не был просто красивым — он пел. Каждая песчинка издавала тихий-тихий звук, похожий на звон комарика, но приятный. Вместе эти звуки складывались в мелодию, которую можно было узнать — это была та самая колыбельная про китиху.
Кораллы, которые раньше были серыми и больными, снова стали розовыми, оранжевыми, лиловыми. Между ними плавали рыбы, которых Барби никогда не видела: одна была похожа на шкатулку с драгоценностями, другая — на веер, третья — на летающую тарелку, только чешуйчатую.
— Они вернулись, — прошептала Капелла. — Все, кто ушёл, когда Мурмур заболел. Они чувствуют, что страх ушёл.
Над островом больше не висело лицо из пузырьков. Вместо него висела радуга. Подводная радуга, сотканная из света, который шёл от счастливого Мурмура.
Сам Мурмур медленно переворачивался во сне. Он больше не вздрагивал. Он улыбался. Огромная осьминожья улыбка растянулась на всё его тело, и от этого он стал похож не на чудовище, а на большого плюшевого друга.
— Тебе пора, — сказала Капелла, поворачиваясь к Барби. — Там, наверху, уже, наверное, вечер. Твоя тётя будет волноваться.
— Я не хочу уходить, — призналась Барби. — Здесь так красиво.
— Приходи ещё. Теперь Мурмур будет рад гостям. Только предупреждай заранее — он храпит. Очень громко. В прошлый раз, когда он храпнул, у берегов Японии случился цунами. Шутка.
Капелла засмеялась. Барби обняла её. Объятие под водой было странным — тёплым, скользким и очень искренним.
— Возьми, — Капелла протянула ей Вихрешепталку. — На память. Если когда-нибудь тебе станет страшно, прошепчи в неё своё одиночество. Оно превратится в объятие.
Барби взяла раковину. Та была тёплой, как живая.
— А как я вернусь?
— Просто поплыви вверх. Чем выше ты будешь подниматься, тем больше воздуха будет в твоих лёгких. А когда увидишь солнце — делай вдох. Обычный, человеческий.
Барби поплыла. Она оттолкнулась от светящегося дна и начала подниматься. Мимо неё проплывали стайки рыб, которые теперь не прятались, а играли. Мимо проплыл один из осьминожек-кошмаров, который теперь стал осьминожкой-радостью. Он показал Барби язык и подарил ей маленькую блестящую чешуйку.
Барби помахала Капелле на прощание и вынырнула на поверхность.
Глава девятая, в которой пирс снова стоит на месте
Солнце садилось. Пирс, старый, скрипучий, был на месте. Чайки, правда, ещё не вернулись, но на перилах сидел один толстый голубь и смотрел на Барби с таким видом, будто спрашивал: «Ну и где ты была?»
Барби выбралась на пирс. Её одежда была сухой. Волосы — тоже. Только в кармане лежала Вихрешепталка, влажная и пахнущая солью.
— Барби! — кричала с берега тётя. — Ты где пропадала? Я тебя обыскалась!
— Я на пирсе, тётя! — крикнула Барби в ответ. — Я просто сидела и смотрела на море.
— Море сегодня спокойное, правда?
Барби посмотрела на горизонт. Море действительно было спокойным. Оно лежало, как огромное одеяло, и на нём не было ни одной морщинки. Только далеко-далеко, там, где вода встречается с небом, что-то плеснуло. Что-то огромное. И, кажется, это что-то улыбалось.
— Да, — сказала Барби. — Очень спокойное.
Она сняла сандалии, которые оставила на пирсе, и пошла к дому. На полпути она остановилась, достала Вихрешепталку и прошептала в неё: «Спасибо».
Раковина засветилась и ответила: «Оибопас».
Барби рассмеялась и спрятала её обратно в карман.
Ночью, когда гостиница «У Золотой Ракушки» затихла и все постояльцы уснули, Барби вышла на балкон. Море тихо дышало. Над водой висела луна, и от неё по волнам бежала серебряная дорожка. Барби показалось, что в этой дорожке мелькнула тень. Тень была похожа на хвост русалки. Или на щупальце осьминога. Или просто на игру света.
Она помахала морю рукой и пошла спать.
А на дне океана Капелла Глубокая сидела на макушке спящего Мурмура и рассказывала ему сказку. Это была новая сказка, которой раньше не было. Сказка о девочке с поверхности, которая не испугалась войти в чужой сон и перевернуть его.
Мурмур слушал и улыбался во сне. Его сны теперь были разноцветными. В них плавали летающие осьминожки, жонглировали собственными щупальцами и строили пирамиды из ракушек. А в центре каждого сна стояла Барби — в розовом платье, с мокрыми волосами и раковиной в кармане.
Она была его самым любимым воспоминанием.
Конец.
