Если бы мне в тот вторник кто-то сказал, что через сорок минут я буду вести переговоры с собственным желудком на уровне международного дипломата, пытающегося предотвратить военный конфликт, я бы просто рассмеялась в лицо этому пророку. Но жизнь, как известно, обожает подкидывать сюрпризы именно тогда, когда ты меньше всего готова к героическому противостоянию.
Началось всё невинно — с ларька у метро, того самого, мимо которого я хожу на работу каждый будний день вот уже три года и который всегда источал такой одуряюще вкусный запах жареного мяса с чесноком, что устоять было практически невозможно. В то утро я опаздывала, завтрак пропустила, а желудок урчал так требовательно, что я, не задумываясь о последствиях, выпалила заветное «одну шаурму с курицей, острую, пожалуйста» человеку за прилавком, чьё лицо, как оказалось впоследствии, стоило бы запомнить получше — на всякий случай, для составления фоторобота.
Шаурма выглядела вполне обычно — щедро завёрнутая в фольгу, тёплая, ароматная, с обильным количеством соуса, капающего с одного конца при каждом укусе. Я съела её прямо на ходу, торопясь на автобус, наслаждаясь каждым кусочком и совершенно не подозревая, что внутри этого невинного на вид свёртка притаилась настоящая биологическая бомба замедленного действия.
Первые полчаса всё было спокойно. Я доехала до работы, отсидела утреннюю планёрку, даже успела выпить кофе с коллегой Светой, обсуждая планы на выходные. Организм молчал, будто затаившись перед решающим ударом, готовя коварную засаду.
Атака началась около одиннадцати утра, внезапно и без предупреждения, как землетрясение — сначала лёгкое, едва заметное урчание где-то в районе солнечного сплетения, которое я по глупости списала на обычный голод. Потом урчание превратилось в нечто более серьёзное — характерное бурление, сопровождаемое первыми, ещё не критичными, но уже настораживающими спазмами.
— Слушай, — сказала я Свете, чувствуя, как лицо предательски бледнеет, — мне что-то нехорошо. Пойду до туалета прогуляюсь.
В офисном туалете ситуация временно стабилизировалась, дав мне ложное, преступно ложное ощущение полного контроля над происходящим. Я вернулась на рабочее место, доработала до обеда, даже съела скромный салат в столовой, наивно полагая, что худшее уже позади.
Худшее только начинало разгоняться, набирая обороты, как товарный поезд, медленно, но неотвратимо приближающийся к моменту полного схода с рельсов.
Настоящий кошмар начался в четыре часа дня, когда я, отпросившись у начальника пораньше под предлогом «неотложных семейных дел» (технически не соврала — моя внутренняя семья органов пищеварения действительно требовала неотложного внимания), поспешила к автобусной остановке, чувствуя первые признаки надвигающейся катастрофы.
Живот к тому моменту превратился в настоящий вулкан, готовый к извержению в любую секунду, причём предупреждения об этом извержении поступали с частотой, не оставлявшей никаких сомнений в серьёзности намерений моего организма. Каждый спазм отдавался волной холодного пота, каждая секунда ожидания автобуса казалась вечностью, растянутой до размеров геологической эпохи.
— Ну давай же, давай, — шептала я себе под нос, судорожно вглядываясь в горизонт в поисках приближающегося автобуса, одновременно мысленно рассчитывая маршруты отступления до ближайшего заведения с туалетом, доступным простым смертным без покупки полного меню.
Автобус, разумеется, опаздывал — именно в тот момент, когда я больше всего нуждалась в скорейшем перемещении в пространстве, общественный транспорт решил продемонстрировать всю свою легендарную непунктуальность. Я стояла на остановке, скрестив ноги в позе, которую впоследствии охарактеризовала бы как «отчаянный балет умирающего лебедя», молясь всем известным и неизвестным богам о скорейшем прибытии спасительного транспортного средства.
Рядом со мной на остановке коротала время пожилая женщина с внушительной хозяйственной сумкой, периодически бросавшая на меня подозрительные взгляды — видимо, моя гримаса страдания и характерное переминание с ноги на ногу производили довольно тревожное впечатление на случайных прохожих.
— Деточка, тебе плохо? — участливо спросила она, окончательно не выдержав напряжённого молчаливого наблюдения за моими мучениями.
— Всё нормально, — прохрипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как очередная волна спазмов проходит по всему организму подобно цунами. — Просто… шаурмой не то что-то отравилась, кажется.
Женщина понимающе покачала головой, явно распознав по каким-то одной ей известным признакам классические симптомы пищевого расстройства, и, к моему величайшему облегчению, воздержалась от дальнейших расспросов, деликатно отступив на пару шагов, будто интуитивно предчувствуя возможное развитие событий.
Автобус наконец появился на горизонте спустя целую вечность (по моим внутренним биологическим часам — примерно сорок пять минут, по объективным данным электронного табло — семь минут), и я буквально впрыгнула в открывшиеся двери, расталкивая локтями более медлительных пассажиров с решимостью человека, для которого промедление действительно было смерти подобно, хотя и в куда менее героическом смысле, чем обычно подразумевает эта фраза.
В автобусе ситуация обострилась до критического уровня. Каждая кочка на дороге, каждый резкий поворот отдавались внутри болезненным, тревожным толчком, заставлявшим меня судорожно сжиматься всем телом и мысленно повторять мантру «потерпи, потерпи, ещё немного потерпи», будто эти слова обладали хоть каким-то реальным влиянием на неумолимые физиологические процессы, разворачивающиеся внутри моего многострадального организма.
Молодой человек, сидевший рядом со мной, судя по всему, почувствовал неладное — то ли по моему характерному напряжённому выражению лица, то ли по едва слышному, но всё же различимому урчанию, доносившемуся из области моего живота, — и предусмотрительно пересел на другое место, за что я мысленно поблагодарила его за проявленную деликатность и своевременную эвакуацию.
Моя остановка приближалась катастрофически медленно, будто водитель автобуса намеренно издевался, специально притормаживая на каждом светофоре, специально пропуская вперёд каждого пешехода, рискнувшего перейти дорогу в неположенном месте. Я вглядывалась в проплывающие за окном пейзажи, лихорадочно вычисляя, есть ли поблизости от моей остановки хоть какое-то заведение, куда можно было бы экстренно эвакуироваться в случае окончательного провала транспортной стратегии.
К счастью, память подсказала спасительный вариант — небольшое кафе буквально в трёх минутах ходьбы от остановки, куда я иногда заглядывала выпить кофе по утрам и где, что немаловажно, был вполне приличный туалет для посетителей.
Выскочив из автобуса на нужной остановке, я устремилась к кафе с решимостью марафонца на финишной прямой, полностью игнорируя приличия и элегантность походки в пользу максимальной скорости передвижения. Прохожие, встречавшиеся на моём пути, шарахались в стороны, видимо, интуитивно распознавая во мне человека, чья целеустремлённость граничит с настоящей чрезвычайной ситуацией государственного масштаба.
— Извините, можно к вам в туалет? — выпалила я, влетая в двери кафе с такой скоростью, что едва не сбила с ног официантку, несущую поднос с горячим кофе.
— Только для посетителей, — начала было она заученную фразу, но, взглянув на моё лицо, видимо, прочитала там что-то настолько убедительное, что мгновенно передумала настаивать на формальностях. — Вон там, налево, за колонной.
Последние несколько метров до заветной двери туалета я преодолела в состоянии, близком к трансу, полностью сконцентрировавшись на единственной цели существования в данный конкретный момент времени, отбросив все прочие мысли и заботы как несущественные и второстепенные перед лицом истинного, экзистенциального вызова.
Дверь туалета, к моему невероятному облегчению, оказалась не заперта, и следующие несколько минут я предпочла бы вычеркнуть из истории человечества как категорию событий, недостойных подробного документирования, — скажу лишь, что моё появление в этом мире было спасено буквально в последнюю секунду, с зазором, исчисляемым, вероятно, единицами секунд, если не долями секунды.
Выйдя из кафе спустя добрых пятнадцать минут, ощутимо более лёгкая, как в переносном, так и, чего уж скрывать, в самом буквальном физическом смысле, я почувствовала невероятное, почти эйфорическое облегчение, знакомое, наверное, только людям, побывавшим на волосок от катастрофы и счастливо избежавшим её в самый последний момент.
Официантка, провожавшая меня понимающим взглядом, лишь сочувственно улыбнулась.
— Шаурма? — спросила она с видом человека, повидавшего немало подобных чрезвычайных случаев в своей профессиональной практике.
— Шаурма, — обречённо кивнула я, чувствуя себя членом какого-то невидимого, но многочисленного тайного братства людей, побеждённых сомнительным уличным фастфудом.
— У нас тут таких, как вы, минимум раз в неделю прибегает, — доверительно сообщила она, вытирая соседний столик. — Ларёк этот у метро давно пора закрыть, санитарная служба туда бы заглянула не помешало.
Домой я в тот вечер добиралась уже значительно спокойнее, хотя и с некоторой опасливой настороженностью — организм, судя по всему, ещё не до конца определился, считать ли инцидент окончательно исчерпанным или же планирует какое-то продолжение банкета в ближайшие часы.
Рассказывая на следующий день эту историю подруге Кате за обедом (разумеется, не в том же самом злополучном кафе у метро, куда я поклялась больше не соваться ближайшие лет десять), я не могла удержаться от смеха над собственными вчерашними мучениями, хотя буквально накануне вечером мне было решительно не до веселья.
— Ты хоть ларёк запомнила, чтобы больше туда не соваться? — смеялась Катя, вытирая выступившие от хохота слёзы.
— Запомнила настолько крепко, что теперь обхожу это место по широкой дуге, будто там радиоактивное заражение, — призналась я. — Даже запах жареного мяса теперь вызывает у меня лёгкий приступ панической атаки вместо привычного аппетита.
С тех пор прошло уже несколько месяцев, а история про аварийную шаурму прочно закрепилась в моём личном арсенале баек, которыми я щедро делюсь на дружеских посиделках, неизменно вызывая взрывы хохота у слушателей, особенно на моменте с пожилой женщиной на остановке, интуитивно почувствовавшей неладное, и с несчастным молодым человеком в автобусе, предусмотрительно пересевшим подальше от источника подозрительного урчания.
Шаурму, впрочем, я всё же не разлюбила окончательно — просто теперь покупаю её исключительно в проверенных, зарекомендовавших себя заведениях, тщательно избегая сомнительных ларьков с непонятной репутацией, какими бы соблазнительными ароматами они ни зазывали спешащих на работу прохожих. Урок, преподанный тем незабываемым вторником, оказался достаточно убедительным, чтобы навсегда изменить мой подход к уличному фастфуду, — иногда самые ценные жизненные уроки преподносятся нам именно в моменты наибольшего физиологического отчаяния, посреди обычной автобусной остановки, ставшей на несколько незабываемых минут ареной настоящей битвы за собственное достоинство.
