Подлодка «Вепрь». Сорок суток под водой. Гидроакустик ловит сигнал, которого не должно быть: сердцебиение с глубины трёхсот метров. В аварийном отсеке находят замороженное тело в чёрном пальто.
Она была черной, как сама ночь, и жила в комнате, где запрещено включать свет. Но однажды я услышал оттуда тонкий писк... Что скрывала темнота?
Эта история не про градусы на термометре и не про советские пеленки против японских подгузников. Это история про невидимую войну за право быть матерью.
Она сидела напротив, держала чашку обеими руками — так, будто ей было важно согреться, — и говорила ровным, почти нежным голосом. Ни упрёка, ни дрожи. Только факты, разложенные по столу, как хирургические инструменты.
Мадлен нашла временное укрытие — но цена за него слишком высока: де Монтре уже на кухне, и он не уйдёт, пока не найдёт её. А в записке — имя, которое может стать ключом ко всему: сестра Мари из приюта Святой Агнессы.
Ледяная крупа била в лицо, но Марина не чувствовала холода. Она смотрела, как последние красные огни хвостового вагона растворяются в мокрой декабрьской темноте Ярославского вокзала.
Мои идеальные бежевые лодочки стоят прямо в черной, ледяной каше у кромки пруда. Я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую, кроме того, как под моими пальцами, под тонкими кожаными перчатками, ломается чужая трахея.
Ледяная вода сомкнулась над головой, выдавливая из легких последний пузырь воздуха, а острые, как стекло, края сомкнувшейся полыньи прижали хвост. Это был конец.
— Поехали! — закричал Бамбук, вцепившись в самодельный штурвал. Бочка сорвалась с вершины горы и покатилась вниз. Ветер засвистел в ушах, сердце ухнуло в пятки. Ещё секунда — и он либо взлетит, либо разобьётся.
Кровь капала на траву. Пятеро волков окружили его — своих сородичей, которые пришли убивать. Мягколап знал: если он упадёт, они доберутся до Пушинки. До Барабана.