Белый потолок. Сколько дней я уже смотрю на этот белый потолок? Он напоминает свежевыкрашенную стену морга, хотя я никогда не был в морге. Просто кажется, что именно так должна выглядеть смерть — стерильно, безлико, равнодушно. Где-то глубоко в сознании пульсирует мысль: «Пролетая над гнездом кукушки» — это не просто название книги, это состояние души. Состояние, когда ты паришь над собственным безумием, пытаясь разглядеть в нём систему.
Меня зовут Виктор. И я нахожусь в месте, которое местные обитатели между собой называют «Гнездом». Официально это психиатрическая клиника номер семь, но кому нужна официальность, когда реальность ежедневно подвергается сомнению? Я здесь уже три месяца, хотя по документам — полгода. Время в этих стенах течёт иначе: оно то растягивается, как жевательная резинка, то сжимается в тугой комок, и ты не успеваешь заметить, как проходит неделя.
Сегодня четверг. По четвергам у нас групповая терапия с доктором Крамером. Я ненавижу четверги.
— Виктор, вы снова витаете в облаках, — голос медсестры Греты вырывает меня из размышлений. Она стоит в дверях палаты, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с тем особым выражением, которое здесь вырабатывается у всего персонала примерно через месяц работы. Смесь профессионального участия и глубокой, тщательно скрываемой усталости.
— Я не витаю, Грета. Я анализирую структуру потолочной плитки. Знаете, если долго смотреть, можно увидеть карту мира. Вот здесь — Южная Америка, а вот тут — Австралия.
Она не улыбается. Здесь вообще редко улыбаются искренне.
— Через пятнадцать минут группа. Не опаздывайте.
Дверь закрывается с характерным щелчком. Замок. Мы все здесь — добровольные узники собственного разума, просто некоторым для полного комплекта добавили ещё и физические ограничения.
Я поднимаюсь с кровати, подхожу к небольшому зеркалу над раковиной. Из отражения на меня смотрит мужчина тридцати двух лет с тёмными кругами под глазами и преждевременной сединой на висках. Интересно, когда я успел поседеть? Кажется, ещё вчера я был молодым специалистом, подающим надежды архитектором, у которого впереди блестящая карьера. А сегодня я — пациент с диагнозом «шизоаффективное расстройство», который разговаривает с людьми, существующими только в его голове.
Хотя, стоп. Они ведь не в моей голове. Они реальны. Просто никто, кроме меня, их не видит.
Коридор клиники встречает меня привычным гулом. Где-то вдалеке кто-то кричит, ритмично и монотонно, словно отбивая невидимый ритм. Из приоткрытой двери процедурной тянет запахом хлорки и ещё чего-то медицинского, неуловимого. Мои тапочки мягко шуршат по линолеуму — обувь со шнурками здесь не положена, как и ремни, острые предметы и прочие потенциально опасные вещи. Нас берегут от нас самих.
В комнате для групповых занятий уже собрались постоянные участники. Марта, пожилая женщина с благородной сединой, которая утверждает, что её покойный муж каждую ночь навещает её и даёт советы по игре на бирже. Советы, кстати, работают — медсестра Грета как-то обмолвилась, что Марта действительно разбогатела на каких-то инвестициях, но потом всё потеряла. Или не теряла? Здесь трудно отличить правду от вымысла.
Рядом с Мартой сидит Лео, парень лет двадцати пяти, с вечно испуганными глазами и нервным тиком. Лео боится электричества. Не в том смысле, что его может ударить током — он боится, что электричество живое и наблюдает за ним через розетки. По ночам он заклеивает все розетки в своей палате пластырем, который тайком собирает по всей клинике.
У окна, как всегда, расположился Константин. Он единственный, кто добровольно носит больничную пижаму, утверждая, что это «униформа исследователя человеческой души». Константин — бывший преподаватель философии, попавший сюда после попытки прочитать лекцию о природе реальности в торговом центре. Полностью обнажённым. Он говорил, что одежда искажает восприятие истины.
— Виктор, присоединяйтесь, — доктор Крамер уже здесь. Он сидит в своём кресле с блокнотом на коленях, и его лысина блестит под лампами дневного света. — Сегодня у нас особая тема. Мы поговорим о том, что значит быть нормальным.
Я усмехаюсь. В психушке говорить о нормальности — это как в пустыне обсуждать преимущества плавания.
— Нормальность, — начинает Крамер своим размеренным, убаюкивающим голосом, — это социальный конструкт. То, что считается нормальным в одной культуре, может быть абсолютно неприемлемым в другой. Но в контексте психического здоровья мы говорим о способности человека функционировать в обществе, поддерживать социальные связи и адекватно воспринимать реальность.
— А кто решает, что адекватно, а что нет? — неожиданно подаёт голос Лео. Обычно он молчит на групповых сессиях, только нервно теребит край рубашки. — Может, это вы все неадекватны, а я единственный, кто видит правду? Электричество действительно живое. Я слышал, как оно разговаривает.
Крамер делает пометку в блокноте. Я представляю, что он пишет: «Пациент демонстрирует прогресс в вербализации бредовых идей. Рекомендуется увеличить дозировку».
— Лео, мы здесь не для того, чтобы оспаривать ваш опыт, — мягко говорит доктор. — Мы здесь, чтобы помочь вам найти способ сосуществовать с этим опытом, не позволяя ему разрушать вашу жизнь.
Сосуществовать. Красивое слово. Именно так я и живу последние три года — сосуществуя. С ней.
Её зовут Алиса. Алиса в Стране чудес — да, родители постарались, хотя вряд ли предполагали, насколько пророческим окажется имя. Алиса появилась в моей жизни постепенно. Сначала это был просто голос — тихий, ненавязчивый, комментирующий мои действия. «Не пей этот кофе, он слишком горячий». «Посмотри на эту женщину, у неё потрясающая шляпка». «Ты забыл выключить утюг, вернись». Я думал, что это моя интуиция обострилась. Или внутренний голос, который есть у каждого.
Потом она стала видимой. Сначала — смазанный силуэт боковым зрением, движение, которого не должно быть. Я оборачивался — никого. Списывал на усталость, на стресс, на что угодно. Архитектор, работающий по шестнадцать часов в сутки, имеет право на лёгкие галлюцинации.
Когда Алиса материализовалась полностью, я чуть не выпрыгнул из окна четырнадцатого этажа. Она сидела на моём диване, листала журнал и выглядела абсолютно реальной. Молодая женщина лет двадцати пяти, с копной рыжих волос и веснушками на носу. На ней было зелёное платье, которое я никогда раньше не видел, и она пила чай из моей любимой кружки.
— Привет, — сказала она тогда. — Долго же ты меня игнорировал.
Групповая терапия продолжается. Марта рассказывает о своём муже, который сегодня утром посоветовал ей вложиться в акции какой-то фармацевтической компании. Крамер слушает с каменным лицом, изредка кивая. Константин философствует о природе реальности, цитирует Канта и Беркли, доказывая, что весь мир — это коллективная галлюцинация, просто некоторые галлюцинируют более согласованно, чем другие.
А я думаю об Алисе.
Она здесь, в этой комнате. Стоит за спиной Крамера и строит ему рожицы. Показывает язык, вытягивает пальцами уши, изображая осла. Я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, но уголки губ предательски ползут вверх.
— Виктор, вас что-то развеселило? — Крамер замечает мою мимику. Он всегда всё замечает. Профессиональная деформация.
— Нет, доктор. Просто подумал о смешном.
— Поделитесь с группой?
— Это личное.
Алиса подмигивает мне и садится на подоконник, болтая ногами. Она выглядит такой живой, такой настоящей, что иногда я забываю — её не существует. Точнее, так говорят врачи. Для меня она реальнее многих людей из плоти и крови.
После группы я иду в столовую. Сегодня на обед рыбные котлеты и пюре. Консистенция пюре подозрительно напоминает клейстер, а котлеты имеют странный металлический привкус. Но никто не жалуется — жаловаться здесь не принято. Жалобы интерпретируются как симптомы.
За моим столиком уже сидит Михаил. Он здесь недавно, всего две недели. Поступил после того, как попытался спрыгнуть с моста, но его вовремя схватили за шиворот прохожие. У Михаила клиническая депрессия, тяжёлая форма. Он почти не разговаривает, только ест и смотрит в одну точку.
— Как группа? — неожиданно спрашивает он, не поднимая глаз от тарелки.
— Как обычно. Крамер пытается убедить нас, что мы больны, а мы пытаемся убедить его, что он ничего не понимает.
Михаил кивает. Его ложка размеренно погружается в пюре и поднимается обратно, почти не зачерпывая еду.
— Знаешь, что я понял? — говорит он после долгой паузы. — Самое страшное не в том, что у нас что-то не так с головой. Самое страшное — что мы начинаем в это верить.
Я не нахожу, что ответить. Потому что он прав. Грань между «я болен» и «я верю, что болен» тоньше волоса. Переступишь её — и обратной дороги нет.
История моей госпитализации банальна до тошноты. Срыв на работе. Важный проект, бессонные ночи, литры кофе и полное отсутствие отдыха. Алиса становилась всё навязчивее, всё реальнее. Она комментировала мои чертежи, указывала на ошибки, которые я не замечал. Однажды я послушался её совета и переделал целый этаж в проекте бизнес-центра. Ошибки действительно были — настоящие, объективные ошибки, которые могли привести к обрушению конструкций.
Тогда я понял, что Алиса не враг. Она — часть меня, которая видит то, что не вижу я. Может быть, она и есть я настоящий.
На презентации проекта перед заказчиками Алиса начала петь. Это была какая-то детская песенка, которую я не слышал лет двадцать. Она пела всё громче и громче, заглушая голоса людей в конференц-зале. Я попросил её замолчать. Она не послушалась. Я попросил громче. Потом я, кажется, закричал. Дальнейшее помню смутно: охрана, скорая, укол в плечо и долгий-долгий коридор с лампами на потолке, проплывающими надо мной, как в кино.
Клиника встретила меня тишиной и белизной. И Алисой, которая сидела на больничной койке и улыбалась.
— Теперь у тебя есть время подумать, — сказала она. — Время, которое ты сам у себя украл.
Дни в клинике похожи один на другой, как капли воды. Подъём, завтрак, процедуры, обед, терапия, ужин, отбой. Между этими вехами — вязкое, тягучее время, которое нужно чем-то заполнять. Кто-то читает книги из скудной больничной библиотеки. Кто-то смотрит телевизор в общей гостиной — старый, с кинескопом, показывающий три канала. Кто-то просто лежит и смотрит в потолок.
Я рисую. Мне разрешили иметь карандаши — не механические, а обычные деревянные, которые точат надзиратели под строгим контролем. Я рисую Алису. Десятки, сотни портретов Алисы. Она получается разной: весёлой, грустной, задумчивой, сердитой. Иногда я рисую её на фоне мест, где мы никогда не были: Эйфелева башня, египетские пирамиды, Гранд-Каньон. Она говорит, что это наше будущее — когда я выйду отсюда, мы отправимся путешествовать.
Врачи называют это «симптоматической визуализацией» и рекомендуют мне не поощрять галлюцинации, а бороться с ними. Но как бороться с тем, что для тебя реальнее реальности?
Вечером ко мне в палату заходит доктор Крамер. Это необычно — индивидуальные беседы обычно проводятся днём, в его кабинете. Визит в палату означает что-то серьёзное.
— Виктор, нам нужно поговорить.
Я откладываю карандаш. На листе — очередной портрет Алисы, на этот раз она в образе Мэрилин Монро: белое платье, развевающееся над вентиляционной решёткой. Только лицо другое — не Мэрилин, а Алисы.
— Я слушаю.
— Ваше лечение не приносит ожидаемых результатов, — Крамер садится на край моей кровати. Жест призван продемонстрировать доверие и отсутствие формальностей, но я знаю эти психологические трюки. — Мы пробовали различные комбинации препаратов, работали с вами индивидуально и в группе, но Алиса не уходит.
— Может быть, она и не должна уходить?
— Виктор, поймите правильно. Алиса — это симптом. Она — проявление вашего расстройства. Пока она существует, вы не можете считаться здоровым.
Я смотрю на портрет. Алиса на рисунке подмигивает мне — или это просто игра света?
— А что, если я не хочу быть здоровым? Что, если я хочу быть собой?
Крамер вздыхает. У него усталые глаза — такие же усталые, как у всех здесь, включая пациентов.
— Завтра мы начнём новый курс терапии. Более интенсивный. Я надеюсь на ваше сотрудничество.
Он уходит, а я остаюсь один. Вернее, не один — Алиса сидит на подоконнике и смотрит на закат.
— Они хотят убить меня, — говорит она тихо.
— Они хотят вылечить меня.
— Это одно и то же. Я — это ты. Убив меня, они убьют часть тебя.
Я не отвечаю. Потому что не знаю, что ответить. Потому что где-то в глубине души я понимаю: она права. Но также я понимаю, что за стенами клиники есть мир, в котором нет места таким, как мы. Мир, который требует нормальности. Мир, в котором мои рисунки — просто симптом, а мои разговоры с Алисой — патология.
На следующий день начинается новый курс. Электросудорожная терапия. Крамер объяснил мне процедуру, рассказал о возможных побочных эффектах, взял подпись — моя подпись, между прочим, до сих пор имеет юридическую силу, я не признан недееспособным. Формально я дал согласие. Фактически выбора у меня не было.
Первая процедура проходит как в тумане. Анестезия, короткий провал в сознании, потом пробуждение с головной болью и провалами в памяти. Я помню своё имя. Помню, где нахожусь. Помню таблицу умножения и столицу Франции. Но я не помню, что было вчера.
И ещё — я не вижу Алису.
Паника накатывает не сразу. Сначала — тупое удивление, смешанное с облегчением. Её нет. Галлюцинация исчезла. Лечение работает.
Потом приходит пустота. Такая глубокая, всепоглощающая пустота, какую я не испытывал никогда раньше. Как будто из моей груди вынули что-то важное — не сердце, нет, что-то другое, чему нет названия в медицинских учебниках.
— Алиса? — зову я шёпотом.
Тишина в ответ. Только шум вентиляции и далёкие шаги в коридоре.
Я начинаю искать её. Заглядываю под кровать, в шкаф, за штору. Перебираю свои рисунки — вот она, на каждом листе, но плоская, неживая, всего лишь изображение. Я пытаюсь представить её лицо, голос, смех — но воспоминания ускользают, как песок сквозь пальцы.
— Где она? — спрашиваю я у Крамера на следующей сессии. — Что вы с ней сделали?
— Мы ничего не делали, Виктор. Алисы никогда не существовало. Это был симптом, и мы помогаем вам избавиться от симптомов.
— Но я хочу, чтобы она вернулась!
— Это временное чувство. Вы привыкли к её присутствию, оно стало частью вашей жизни. Теперь вам нужно учиться жить без неё.
Учиться жить без неё. Без той, которая была со мной три года. Без той, которая знала обо мне всё. Без той, которая была моим единственным другом в этом мире, полном чужих людей.
Ночью я не сплю. Смотрю в белый потолок и пытаюсь вспомнить. Воспоминания об Алисе становятся фрагментарными, как старые фотографии, выцветшие на солнце. Я помню, что она была. Помню, что она значила для меня. Но черты лица расплываются, голос теряет интонации, слова забываются.
Я плачу. Впервые за всё время в клинике я плачу — тихо, беззвучно, в подушку, чтобы не услышали санитары.
Утром я принимаю решение. Я больше не хочу этого лечения. Я хочу, чтобы Алиса вернулась. Пусть я буду сумасшедшим, пусть проведу остаток жизни в этой клинике — но с ней, а не один.
Я иду к Крамеру и заявляю о своём отказе от дальнейших процедур. Он пытается переубедить меня, говорит о прогрессе, о том, что я близок к ремиссии. Я стою на своём, и в итоге он соглашается сделать перерыв.
— Вы делаете ошибку, Виктор.
— Это моя ошибка. Я имею на неё право.
Вечером я сижу на кровати и смотрю на стену. Белую стену. Белую, как всё в этом месте. Белую, как чистый лист, на котором можно нарисовать что угодно.
— Алиса, — говорю я в пустоту. — Если ты меня слышишь, возвращайся. Пожалуйста.
Ночь проходит без сна. Я жду. Вглядываюсь в темноту, вслушиваюсь в тишину. Ничего.
Утром приносят завтрак. Я не притрагиваюсь к еде. Лежу и смотрю в потолок, изучая карту мира в разводах побелки. Южная Америка. Австралия. Антарктида. А где же Страна чудес?
После обеда я беру карандаш. Пытаюсь нарисовать Алису по памяти. Линия ложится на бумагу, но выходит что-то не то — незнакомое лицо, чужие черты. Я комкаю лист, начинаю заново. Снова не то. Снова.
В палату заходит Константин. Он смотрит на разбросанные по полу скомканные листы, на мои перепачканные графитом пальцы.
— Ты пытаешься вернуть её? — спрашивает он.
— Откуда ты знаешь?
— Я читал твою историю болезни, — Константин усмехается. — Здесь нет секретов. Все истории лежат в ординаторской, нужно только уметь отвлечь внимание медсестры.
Он садится на стул, закидывает ногу на ногу.
— Твоя Алиса — это не просто галлюцинация. Она — твоя тень. То, что Юнг называл анимой — женской частью мужской психики. Ты потерял связь с собственной душой, а теперь пытаешься найти её с помощью карандаша.
— Философия не вернёт её.
— Ничто не вернёт, если она ушла сама. Может быть, ей тоже нужно было уйти. Может быть, она выполнила свою функцию и теперь должна исчезнуть.
Я не хочу слышать эти слова. Не хочу верить в то, что Алиса была всего лишь функцией — механизмом, который помогал мне справляться с действительностью, а теперь, когда я «исцеляюсь», стал не нужен.
— Уходи, Константин.
Он пожимает плечами и выходит. Я остаюсь один на один с пустотой.
Проходит неделя. Две. Три. Я выполняю все предписания врачей, хожу на групповую терапию, принимаю лекарства. Крамер доволен — он говорит о значительном прогрессе. Моё состояние стабилизировалось, галлюцинации не возвращаются, я адекватен и спокоен.
Я действительно спокоен. Внешне. Внутри — выжженная пустыня.
Алиса не возвращается.
Однажды вечером я сижу в общей гостиной и смотрю телевизор. Показывают какой-то фильм — старый, чёрно-белый. На экране героиня в белом платье стоит над вентиляционной решёткой, и поток воздуха поднимает подол. Мэрилин Монро. «Зуд седьмого года».
У меня перехватывает дыхание. Я ведь рисовал это. Рисовал Алису в этом образе. Откуда я знал? Я не смотрел этот фильм раньше. Или смотрел? Или это Алиса знала и передала мне?
Что-то шевелится в глубине сознания. Слабое, едва уловимое движение — как рябь на воде от брошенного камешка.
