Лес, примыкавший к территории части, на картах обозначался нейтрально — зелёное пятно без названия, ограниченное с одной стороны бетонным забором КПП, с другой — старым руслом реки, которое после строительства дамбы превратилось в цепочку застойных прудов. Местные называли его просто «полосой» или «за колючкой», хотя формально колючей проволоки вдоль опушек не было: она тянулась только по периметру самой части, а лес начинался уже за ней, на землях лесничества. Но в сознании тех, кто жил рядом, эта граница стиралась. Всё, что росло, шумело и темнело за северным углом плаца, принадлежало не лесничеству, а чему-то другому — тому, о чём не говорили вслух.
История, о которой пойдёт речь, началась не с самого исчезновения, а с разговора в курилке автопарка в конце сентября 1997 года. Вечером, после ужина, когда личный состав развели по ротам, трое военнослужащих срочной службы сидели на перевёрнутых ящиках из-под ЗИПов. Один из них, рядовой Лосев, родом из-под Тамбова, рассказывал, что накануне, стоя в наряде на углу плаца, видел за полосой свет.
— Ну какой свет, — перебил его ефрейтор Нестеров, щурясь от дыма. — Он каждую осень там светится. Болота гниют, газ выходит. У нас в деревне на болоте тоже огни бегали, бабка говорила — свечки покойников.
— Свечки, — Лосев сплюнул. — А я тебе говорю, он был ровный, как от фонаря. И не мигал. Как будто кто-то с аварийным прожектором стоял.
Третий, водитель Карпов, промолчал. Он служил уже второй год, числился в автороте и лучше других знал расписание караулов. Накануне, по его словам, в лесу действительно никого не должно было быть: рейдовые группы выходили по чётным числам, а это был нечётный день. Но это он скажет позже, уже следователю. А тогда просто докурил, затоптал окурок каблуком и ушёл в казарму.
Через пять дней рядовой Лосев не явился на вечернее построение.
Первым, как это обычно и бывает, тревогу поднял дежурный по роте. Проверили койку, умывальник, каптёрку, спортзал, столовую. Лосева не было. Опросили сослуживцев — последним его видел дневальный около восьми вечера: тот вышел из казармы в сторону КПП, накинув бушлат. Сказал, что ему нужно забрать у земляка письмо. Дневальный не удивился: на КПП действительно иногда оставляли передачи от знакомых, хотя по уставу это не поощрялось.
На КПП Лосева не оказалось. Дежурный по части сообщил, что за последние два часа никто из военнослужащих срочной службы через ворота не проходил. Проверили журнал выдачи увольнительных — у Лосева не было ни увольнения, ни уважительной причины покидать расположение. Подняли роту, потом батальон, потом весь гарнизон.
Искать начали сразу, но, как потом выяснилось, недостаточно быстро и не в том направлении. Первые два дня поиски велись на территории части и вокруг неё: проверяли склады, теплотрассу, подвалы, даже чердаки казарм. Всем казалось, что солдат не мог уйти далеко. В часть приехали офицеры из штаба бригады, военный прокурор, двое следователей. Начались допросы, осмотры, выемки вещей. Родителям Лосева сообщили, что их сын, возможно, самовольно покинул расположение части.
На третий день к поискам привлекли личный состав двух соседних частей, военные патрули и местное отделение милиции. Прочёсывали овраги, полосы у железной дороги, заброшенные сараи. Начальник гарнизона приказал проверить лес. Именно с этого момента появилась одна деталь, которую позже назовут ключевой.
Лес начинался в четырёхстах метрах от северного угла плаца, за пустырём, где раньше был стрельбищный вал. Официально туда вела одна грунтовая дорога, перегороженная шлагбаумом. Но, как показал осмотр, в нескольких местах колючую проволоку вдоль оврага кто-то аккуратно разогнул. Ржавые скрутки были сняты с гвоздей на столбах, а земля под одним из проёмов протоптана. Тропа уходила вглубь, петляя между старыми соснами и молодым ельником, и терялась в сырой низине.
Следователь, молодой капитан юстиции по фамилии Гущин, взял на себя осмотр именно этого направления. В материалах дела позже появилось описание: «Обнаружена узкая тропа, не обозначенная на картах части, ведущая вглубь лесного массива в северо-восточном направлении. В 150 метрах от ограждения на тропе обнаружен след обуви, с высокой вероятностью принадлежащей военнослужащему, — фрагмент оттиска подошвы с характерным рисунком, совпадающим с моделями армейских ботинок, выдаваемыми личному составу данной части». Ещё дальше, на ветке ольхи, нашли два волокна шерстяной ткани серо-зелёного цвета — похожей на бушлатное сукно.
Лес был объявлен зоной поиска, но назвать его проверяемым целиком было нельзя. Массив тянулся почти на семь километров до старого русла и дальше, за пруды, к заброшенным торфяным полям. Там, на торфяниках, по словам местных, в войну добывали топливо, а после — бросили всё как есть: остались полузаросшие канавы, выложенные полусгнившими досками мостки и бетонные основания насосной станции. Когда-то туда гоняли колонны машин, теперь же туда не могла пройти ни одна техника. Только пешком, по пояс в осоке, и то не всякий сезон.
В первые дни прочёсывание велось силами шести групп по восемь человек. Прошлись тремя параллельными гребёнками на глубину двух километров. Ничего, кроме ещё одного клочка ткани на кусте ежевики и старой полуистлевшей плащ-палатки, судя по клейму, ещё афганских времён. Собаки след не брали — три овчарки из питомника крутились на месте, скулили, а потом уводили кинологов к ручью и там садились. Над лесом дважды поднимали вертолёт, но кроны в тех местах смыкались так плотно, что сверху не было видно даже просеки.
Прошло две недели. Лосева признали самовольно оставившим часть. Родителям направили уведомление. Уголовное дело, заведённое по факту исчезновения военнослужащего, по инерции ещё двигалось, но Гущин в узком кругу уже говорил, что, вероятнее всего, дело закроют — не найдя состава, не найдя свидетелей, не найдя тела. В части наступила тяжёлая тишина. Офицеры ходили злые, бойцов гоняли больше обычного, а разговоры о лесе прекратились — не то сами собой, не то по приказу.
Но именно осенью, в конце октября, когда земля уже дышала холодом, произошло второе событие.
В ночь с двадцать девятого на тридцатое октября дежурный по роте связи записал в журнале радиопереговоров странность. В промежутке между двумя и тремя часами ночи на частоте резервного канала, который почти не использовался, прошёл короткий сигнал. Он длился около семи секунд — несколько тональных посылок, которые можно было принять за помеху, если бы не одно обстоятельство: распознать сигнал не мог ни один радист части. Начальник связи, подполковник Дёмин, дважды прослушал запись, потом вызвал дежурную смену и потребовал доложить, не проводились ли в части плановые испытания аппаратуры. Плановых испытаний не было. Более того, проверка показала, что сигнал шёл не извне, а с территории самой части — с одной из антенн на юго-восточной мачте. При этом в журнале технического состояния мачты за тот период значилось, что антенно-фидерное хозяйство было обесточено для профилактики.
Дёмин, человек долгой службы и скептического склада, приказал молчать об этом до выяснения. Сам же, взяв двоих специалистов из ремонтного взвода, отправился на мачту. В аппаратном боксе нашлись следы свежей пайки на разъёме передатчика — крошечные капли олова, ещё не успевшие потемнеть. Кто-то подключался. Своих, кто умел бы так работать, в части в тот момент не было: один из связистов был в отпуске, второй — на гауптвахте.
На следующий день Дёмин составил рапорт на имя командира части. Рапорт положили под сукно. А ещё через два дня из леса вернулась очередная поисковая группа, ходившая туда уже не по обязанностям, а по собственной инициативе — сержант и двое рядовых. Они вышли к торфяникам с юга и на одной из полузатопленных канав нашли предмет, который сначала приняли за корягу.
Это был сапог. Армейский кирзовый сапог с характерным следом шва на голенище, но необычно тяжёлый. Внутри, в носке, под слоем торфяной жижи, был набит кусок свинцовой оболочки от силового кабеля. Сапог был не парный и не новый — каблук стоптан внутрь, подошва протёрта на внешней стороне. Он лежал на краю канавы, у мостка, носом к воде. Рядом, когда начали раскапывать, обнаружили и второй сапог, завязший в торфе на глубине полуметра. Внутри второго ничего не было, кроме пуговицы от армейского бушлата.
Гущина снова вызвали в часть. К тому времени он уже вёл параллельную проверку по факту радиосигнала, хотя формально это относилось к другой линии расследования. В кабинете командира части, полковника Свиридова, состоялся разговор, о котором Гущин позже напишет в отдельной объяснительной.
— Вы должны понять, капитан, — сказал полковник, стоя у карты района, — это не просто лес. Это бывшая площадка для тренировок по ориентированию и, если верить старым документам, район учений по выживанию. В шестидесятых годах здесь проходили сборы курсантов. Потом всё закрыли, но часть оборудования осталась. Я не исключаю, что ваш пропавший сам нашёл туда дорогу и попал в одну из старых выработок. На торфяниках есть провалы. Очень опасные провалы.
— Почему об этом не сказали сразу? — спросил Гущин.
— Потому что карты с точным расположением выработок были утрачены. Мы сами не знаем, где эти провалы. Знаем только, что в пятидесятых торф сушили открытым способом, а потом, когда спрос упал, дренаж бросили. Гидрогеологи сюда не выезжали лет тридцать.
Впрочем, после находки сапог поиски возобновились. Теперь к ним привлекли группу из областного управления МЧС — четверых спасателей с лодкой, баграми и специальной оснасткой для работы на торфяниках. Прошли канавы южного сектора, осушили два небольших пруда с помощью мотопомп. На дне одного из них нашли солдатский ремень с латунной бляхой. На пряжке сохранился номер — он совпал с номером, указанным в вещевой книжке Лосева.
Но тела не было.
Тогда же произошло то, о чём долгое время не писали официально. Три офицера, занимавшиеся поисками, — майор из штаба бригады, начальник физподготовки части и тот самый подполковник Дёмин — подали рапорты с просьбой отстранить их от участия в операции. Причины они указали разные: у одного резко поднялось давление, второй сослался на семейные обстоятельства, третий — на болезнь. Но все трое в частных разговорах упоминали одно и то же: по ночам, во время ночёвок у торфяников, они слышали звук. Его описывали по-разному. Майор говорил, что это было похоже на «звон быстрых шагов по бетонной плите». Начфиз сравнивал с «ударом мокрой верёвкой о железный лист». Дёмин, который записывал радиосигнал, утверждал, что слышал те же тональные посылки, что прошли в эфире, — но теперь они шли из-под земли.
Все три рапорта были зарегистрированы и оставлены без последствий. Однако слухи в гарнизоне расползлись быстро. Солдаты потихоньку ставили на тумбочках крестики из алюминиевой проволоки, зашивали в подворотничики высушенные цветки зверобоя. Офицеры делали вид, что ничего не замечают. Часть продолжала жить своей жизнью: ноябрь, учения, подготовка к зиме, караулы, банные дни. О Лосеве напоминал только опечатанный вещмешок на складе и два пустых крючка в сушилке.
В середине ноября в часть приехала комиссия из военной контрразведки. Работали тихо, без лишнего шума. Проверили документы, журналы, опросили дежурные смены. Особый интерес у них вызвал журнал радиопереговоров и личность подполковника Дёмина. Его допрашивали трижды, каждый раз — по два-три часа. О чём шла речь, Дёмин не рассказывал даже жене. Но после допросов он вернулся в часть один, без сопровождающих, и, по словам дневального, был белым как полотно. Вскоре он перевёлся в другой округ. Перед отъездом, уже сидя в кабине «уазика», он передал Гущину запечатанный конверт.
В конверте лежала схема, вычерченная от руки на клетчатой бумаге. Схема была датирована 1964 годом и изображала подземный комплекс на торфяниках: два бетонных бункера, соединённых штольней длиной около ста двадцати метров, с вентиляционной трубой, выведенной на поверхность в густом ельнике. В одном из бункеров, судя по условным обозначениям, размещался узел связи, во втором — склад. На полях стояла подпись: «нач. связи в/ч 28417 майор Ветров». Дёмин приписал ниже: «Нашёл в архиве, в папке с утилизированными документами. По всем реестрам комплекс списан в 1972 году и передан в народное хозяйство. Сведений о демонтаже нет. Проверь, Гущин, если сможешь. И не верь всему, что говорят в штабе».
Гущин проверил. Подземные сооружения на торфяниках действительно существовали, но, по данным районного управления лесничества, их засыпали в 1973 году при рекультивации. Акт о засыпке был составлен, подписан бригадиром мелиораторов и заверен печатью. Однако, как выяснил следователь, мелиоративная станция в тот год на торфяники не выезжала: бригада работала в соседнем районе, на осушении поймы. Путевые листы сохранились. Подпись бригадира в акте визуально отличалась от образцов в других документах.
Тогда же Гущин обратил внимание на одну особенность леса, о которой знали все, но которой не придавали значения. Точнее, это была особенность не леса, а его границы: вдоль старого русла, у прудов, деревья росли не так, как следовало ожидать. Дубы и липы, посаженные когда-то лесничеством, стояли ровными рядами, а между ними — полосой шириной метров в сорок — поднимался густой молодой осинник, хотя осины в этих местах не было нигде больше. Осинник рос строго по прямой, с юга на север, и упирался в насыпь, которую можно было принять за старую дамбу. Почва под осинником, если копнуть глубже полуметра, состояла из щебня с песком и битого красного кирпича. Это была засыпанная дорога.
Лес хранил следы куда более серьёзные, чем можно было предположить. Через осинник, если приглядеться, в подлеске угадывались параллельные колеи — они проступали в рельефе, как старые шрамы, когда снег таял быстрее над щебёночным полотном. Дорога вела от оврага у части к торфяникам. По ней когда-то вывозили торф и подвозили строительные материалы. А среди сосен, в ста метрах от осинника, можно было найти квадратные бетонные столбики с обломанными крюками — остатки линии связи. Линии, которая не значилась ни в одном послевоенном реестре.
К концу ноября произошла третья находка.
Двое грибников из посёлка, возвращаясь из леса, забрели к северной оконечности торфяников, где раньше стояла трансформаторная будка. Будка давно сгорела, но фундамент остался. И на этом фундаменте, среди обгорелых кирпичей, лежал металлический ящик — армейский, зелёный, с полустёртой маркировкой. Грибники ящик не тронули, но сообщили участковому. Тот, зная о ведущихся поисках, связался с частью.
Ящик вскрыли в присутствии следователя, начальника штаба и представителя контрразведки. Внутри были: два мотка полевого кабеля П-274, клеммник, шесть батарей типа 55-С, обрезок антенного канатика и небольшой блокнот в клеёнчатой обложке. Блокнот отсырел, страницы склеились. Криминалист из областного управления, работая в боксе с подсветкой и пинцетами, сумел разделить больше половины листов. Записи велись карандашом, почерк был мелкий, торопливый. Владельца записей установить не удалось: ни имени, ни подписи на страницах не было. Содержание походило на фрагменты служебного журнала или личного дневника.
Одна из сохранившихся записей гласила: «Второй день идём по нитке. Прошли колодец у старой дороги. Вода выше щиколотки. Вентиляция не работает, но воздух чище, чем в нижнем ярусе. Слышу, как сверху кто-то ходит. Сначала подумал — зверь. Теперь считаю шаги. Шаг тяжёлый, через равные промежутки. Кто-то кого-то ищет».
Другая запись, на семь страниц дальше: «В бункере у дальней головы штольни есть комната, которой нет на плане. Не помню, как в неё вошёл. Внутри — стол из ящиков, на столе — микрофон. Работает. Шипит, как настроенный канал. В шипении иногда — голос. Показалось, что звал меня по имени. Но имени моего никто не знает».
И ещё одна, почти на последней странице: «Сигнал ушёл. Передал только „Ключ — в овраге, у третьей берёзы“. Сам не знаю, что это значит. Больше не выйду, устал. Свет сверху резкий, бьёт через отдушину. Если найдут — пусть не верят тем, кто скажет, что здесь ничего не было».
Прочитать остальное не удалось — бумага рассыпалась в труху.
Лосева искали до конца декабря. Несколько раз поисковые группы натыкались на следы, которые могли принадлежать ему: ещё один клочок бушлатного сукна на коре дуба, пуговица, вдавленная в мох, отпечаток сапога на песчаном берегу ручья. Но всё это не складывалось в единую картину. Следы появлялись в разных местах, иногда в таких, куда, по расчётам, человек не мог дойти за одну ночь. И всегда — поодиночке, как будто кто-то, зная, что лес будут прочёсывать, специально разбрасывал маленькие знаки.
Двадцать первого декабря, за три дня до приказа о прекращении поисков, в часть поступила анонимная почтовая карточка. На лицевой стороне — видовое фото торфяного озера, на обороте — одна строчка, выведенная тем же карандашом, что и в блокноте: «Тому, кто носит шинель, здесь не место». Карточку отправили из посёлка, почтовый штемпель был смазан, поэтому установить точную дату отправки не удалось. Гущин включил её в дело как вещественное доказательство, хотя понимал, что для суда оно бесполезно.
Двадцать третьего декабря поиски прекратили официально. Бойцов собрали в клубе, объявили благодарность за участие, зачитали приказ. Гущин в тот день уехал в область и не вернулся. Дело, начатое по факту исчезновения рядового Лосева, в феврале следующего года было приостановлено за отсутствием события преступления.
Отец Лосева приезжал в часть трижды. Первый раз — с надеждой, второй — с заявлением на имя командующего округом, третий — в мае, когда в лес уже пошла зелёная волна и искать что-либо стало бессмысленно. Ему отдавали остатки вещей сына — бритву, запасные портянки, несколько писем, неотправленных домой. В одном из писем Лосев писал, что на плацу, если подняться на вышку у дальней угловой бани, можно увидеть в лесу…
