За панорамными окнами шестьдесят восьмого этажа башни «Шахин Тауэр» Персидский залив горел тяжелым, расплавленным золотом заката. Вода у горизонта казалась густой, как нефть, а тонкая полоса неба над ней перетекала из ядовито-розового в глубокий, холодный индиго. В воздухе пентхауса неслышно работали климатические системы, поддерживая идеальные двадцать один градус Цельсия, пахло терпким сандалом, свежезаваренным кофе с кардамоном и дорогим типографским клеем от сотен страниц нетронутой бумаги.
Диана Соколова поправила манжету своего строгого шелкового блузона цвета слоновой кости и сделала медленный, глубокий вдох. Ее пальцы — тонкие, с коротко остриженными ногтями без лака — не дрожали. Она тренировала эту невозмутимость восемь лет: сначала на юридическом факультете в Сорбонне, затем в закрытых арбитражах Лондона и Цюриха, где цена одной пропущенной запятой в контракте измерялась десятками миллионов евро.
Перед ней на полированном столе из цельного массива черного эбенового дерева лежал кожаный фолиант в переплете из темно-синей сафьяновой кожи. Сто сорок две страницы гербовой бумаги высшей плотности, прошитые шелковой нитью и скрепленные сургучной печатью с изображением сокола, сжимающего в когтях ветвь финиковой пальмы.
— Вы изучили условия, мисс Соколова?
Голос прозвучал негромко, но в пустом пространстве двусветного кабинета с потолками из наборного кедра он отозвался бархатным, низким эхом.
Диана подняла глаза.
Дамир Шахин стоял у стеклянной стены, заложив руки в карманы темно-серых брюк от кутюр. Без пиджака, в белоснежной рубашке из тончайшего хлопка Sea Island с закатанными до середины предплечий рукавами, он казался скульптурой, высеченной из темного базальта. Ему было тридцать шесть лет — возраст, когда мужская порода достигает своего абсолютного, опасного расцвета. Широкие плечи бойца, тяжелая челюсть с аккуратной трехдневной щетиной, хищный изгиб носа и глаза… Глаза Дамира Шахина напоминали застывшую смолу вековых сосен: янтарно-карие, с золотыми искрами в глубине зрачков, немигающие и лишенные малейшей человеческой слабости.
О нем ходили легенды в финансовых кругах от Франкфурта до Сингапура. Глава древнейшего клана Шахин, чье состояние простиралось от глубоководной добычи газа до транснациональных логистических узлов, филантроп, выкупавший на закрытых аукционах сокровища исламского искусства, и безжалостный стратег, разоривший за свою карьеру не один десяток зарвавшихся конкурентов.
И сейчас этот человек предлагал ей контракт.
— Я изучила документ, господин Шахин, — ровным, безупречно поставленным профессиональным тоном ответила Диана. — Позиция главного юрисконсульта и хранителя зарубежных фондов холдинга «Шахин Групп» сроком на три года. Полная юридическая автономия, прямое подчинение совету попечителей, исключительное право подписи по структурированию трастов в швейцарской и оманской юрисдикциях.
— И финансовая сторона? — Дамир чуть повернул голову. Его профиль на фоне угасающего заката казался чеканным профилем на монете древних аббасидских халифов.
— Пять миллионов долларов базового годового оклада, — Диана даже не моргнула, хотя внутри ее желудок сжался в тугой узел. — Плюс опционы и единоразовый подъемный бонус в размере трех миллионов, выплачиваемый в течение сорока восьми часов после подписания.
Этот бонус был ценой жизни ее младшего брата. Клиника в Бостоне, экспериментальный протокол терапии для его поврежденного позвоночника после аварии, долги отца перед кредиторами — все это исчезало одним росчерком пера. Дамир Шахин знал это. Он нанял лучших хедхантеров Европы, чтобы найти лучшего специалиста по архаичному праву Ближнего Востока, и нашел ее — загнанную в угол, блестящую, гордую и отчаянно нуждающуюся в этой работе.
— Вас ничего не смутило в тексте? — Дамир медленно оттолкнулся от стеклянной стены и пошел к столу. Его походка была бесшумной, вкрадчивой, как у барханного кота.
— Документ составлен на двух языках: английском и классическом литературном арабском, — Диана раскрыла фолиант на семьдесят первой странице. — Формулировки седьмого и четырнадцатого разделов чрезвычайно архаичны. Термины «доверительное попечительство», «нераздельный союз активов» и «вечный залог чести» чаще встречаются в соглашениях времен Османской империи, чем в современном корпоративном праве. Но ваши юристы из лондонского офиса заверили меня, что это требования семейного вакфа — религиозного траста вашей династии, зарегистрированного по праву шариатского арбитража эмирата.
Дамир подошел к столу с противоположной стороны. Он оперся кулаками о полированную поверхность дерева, наклонившись вперед. Расстояние между их лицами сократилось до полуметра. Диана почувствовала, как воздух вокруг нее сгустился. От него пахло холодной ночной пустыней, горьким дымом ладана, дорогим табаком и чистой, подавляющей мужской силой.
— Мой семейный фонд существует семьсот сорок лет, Диана, — произнес он, и впервые за весь вечер назвал ее по имени, без официального «мисс Соколова». Его голос опустился на октаву ниже, завибрировав где-то в ее грудной клетке. — Мы не меняем формулировки ради сиюминутного удобства европейских судов. Тот, кто входит в этот дом и принимает управление нашим наследием, связывает себя с нами узами, которые крепче стали. Вы готовы к такой ответственности?
Диана посмотрела прямо в его янтарные глаза. В них не было насмешки. Там горело нечто глубокое, древнее и пугающе непоколебимое.
Она вспомнила бледное лицо брата на больничной койке. Вспомнила счета с красными штампами просрочки.
— Я готова, господин Шахин.
— Тогда подписывайте. Каждую страницу английского текста — вашим кратким парафом. Финальный разворот, где тексты на арабском и английском сходятся под гербовой маркой — полной подписью.
Он вынул из нагрудного кармана тяжелую перьевую ручку из белого золота с гравировкой в виде соколиного пера, открутил колпачок и положил ее перед ней. Золотое перо тускло блеснуло в свете скрытых потолочных софитов.
Диана взяла ручку. Металл был приятно тяжелым и хранил тепло его пальцев.
Она методично, страница за страницей, ставила свою аккуратную подпись: D. Sokolova. Шелест гербовой бумаги отсчитывал секунды ее новой жизни. Она продавала три года своей свободы, свою молодость, дни и ночи, которые пройдут в судах Лондона, залах заседаний Сингапура и душных архивах Маската. Но взамен ее семья получала спасение.
Вот и последний разворот. Сто сорок вторая страница.
Слева — витиеватая арабская вязь, выполненная тушью глубокого шафранового оттенка, напоминающая сложный орнамент на коврах исфаханских мастеров. Справа — строгий английский текст.
Диана бегло пробежала глазами заключительные строки: «Настоящим стороны подтверждают безотзывный характер принятых обязательств, объединение представительских прав, признание юрисдикции верховного покровительства и нерушимость священного обета верности перед лицом свидетелей и Всевышнего…»
Типичная витиеватая преамбула древних родовых хартий. В юридической практике стран Залива такое встречалось сплошь и рядом, когда речь шла об управлении родовыми землями.
Она прижала перо к бумаге и размашисто вывела свое полное имя: Диана Александровна Соколова.
Чернила моментально впитались в шероховатую поверхность листа.
В ту же секунду за ее спиной щелкнули массивные дубовые двери кабинета. Диана вздрогнула, обернувшись. Двое пожилых арабов в белоснежных кандурах и темных расшитых золотом биштах, которые до этого безмолвно стояли у входа в статусе нотариусов-свидетелей, одновременно прижали правые руки к сердцу, низко склонили головы и произнесли в унисон короткую гортанную фразу:
— Баракаллаху лакума ва барака алайкума.
«Да благословит вас Аллах и ниспошлет вам Свою благодать», — механически перевел ее мозг. Традиционная формула завершения крупных сделок в исламском праве… или нет?
Диана повернулась обратно к столу, собираясь закрыть папку и передать экземпляр Дамиру.
— Я закончила, господин Шахин. С завтрашнего дня я готова приступить к аудиту активов…
Слова застряли у нее в горле.
Дамир не забирал папку. Он обошел стол и встал вплотную к ее креслу. На его лице больше не было маски холодного финансиста. В уголках его строго очерченных губ играла едва заметная, торжествующая и одновременно бесконечно опасная улыбка.
Он медленно опустил руку в карман брюк и извлек на свет небольшой футляр, обтянутый старым, вытертым по углам темно-синим бархатом. Золотой замочек щелкнул под его большим пальцем.
Крышка откинулась.
На белой атласной подушечке покоилось кольцо.
Диана онемела. Она видела драгоценности королевских домов на закрытых выставках в Женеве, но это изделие принадлежало к совершенно иной эпохе. Массивная, старинная платиновая оправа византийской чеканки удерживала в своих лапах гигантский, чистейший сапфир ступенчатой огранки. Он был глубокого, бархатного цвета полуночного неба над океаном — того редчайшего кашмирского оттенка, который не отражает свет, а словно затягивает его внутрь себя, взрываясь изнутри холодными искрами василькового пламени. Камень был окружен созвездием нетронутых алмазов старинной огранки «роза».
— Что это? — выдохнула Диана. Ее голос прозвучал тонко и испуганно. — Господин Шахин… корпоративные подарки такого уровня нарушают пункт о конфликте интересов…
Дамир не ответил. Он протянул руку, взял ее левую ладонь и поднял ее на уровень своей груди.
Его пальцы были сухими, горячими и непреклонными, как стальные тиски. Диана попыталась отдернуть руку, но он лишь чуть сильнее сжал ее запястье — ровно настолько, чтобы пресечь любое сопротивление, не причинив боли.
— «Слеза Хорасана», — негромко произнес Дамир, глядя на камень. — Добыт в копях долины Соат в тысяча восемьсот двенадцатом году. Мой предок, эмир Мансур, надел его на палец своей единственной жене перед тем, как отбить крепость у персов. Двести четырнадцать лет это кольцо носили только хозяйки этого рода. Матери наследников. Законные супруги главы дома Шахин.
У Дианы похолодели кончики ушей. В висках застучала кровь — частыми, паническими ударами.
— Зачем вы мне это рассказываете? Отпустите мою руку.
Дамир поднял взгляд от камня и посмотрел ей прямо в глаза. В его зрачках больше не было сдержанности. Там бушевало пламя — яростное, собственническое, древнее, как песок этой пустыни.
— Потому что контракт подписан, Диана.
Одним точным, выверенным движением он вынул тяжелое кольцо из бархатного ложа и надел его на безымянный палец ее левой руки.
Холодный металл обжег кожу, точно лед. Кольцо село идеально — словно ювелир двести лет назад снимал мерку именно с ее пальца. Камень лег на тонкую кость тяжелым, царственным грузом.
— Вы с ума сошли?! — Диана вскочила с кресла, с силой дернув рукой, пытаясь сорвать сапфир, но платина словно приросла к телу. Пальцы соскальзывали с гладких граней. — Что за дурацкий спектакль?! Снимите это немедленно! Я наемный сотрудник! Я юрист вашей компании!
Дамир остался стоять на месте. Он даже не шелохнулся. Спокойный, монолитный, несокрушимый.
— Вы никогда не были моим сотрудником, Диана. И никогда им не будете.
— Я подписала трудовой договор! — закричала она, теряя всю свою хваленую выдержку. Ее щеки пылали алым пламенем, грудь тяжело вздымалась. — Я юрист! Я знаю, что я подписала!
Дамир медленно протянул руку, взял со стола кожаный фолиант, раскрыл его на семьдесят первой странице и развернул к ней. Его длинный палец указал на строку в арабском тексте, которую она сочла витиеватым описанием попечительского совета.
— Прочтите это вслух, — приказал он тихо. — Не английскую версию, которую составили мои клерки, чтобы усыпить вашу бдительность. Прочтите оригинал. Вы ведь защищали диссертацию по брачно-семейным институтам Магриба и Залива эпохи позднего средневековья. Прочтите, моя жена.
Слово «жена» ударило ее под дых. Воздух со свистом вырвался из легких.
Диана вцепилась побелевшими пальцами в край эбенового стола. Ее взгляд упал на золотую вязь шафрановой туши.
Буквы, которые полчаса назад казались абстрактным орнаментом, вдруг сложились в беспощадный, кристально ясный смысл.
«…Сим соглашением, именуемым в предписании великим Никахом дома Шахин, дева Диана, дочь Александра, вступает в законное, нерасторжимое и вечное сожительство и супружество с Дамиром, сыном Халида из рода Шахин. Сим она принимает на себя бремя его дома, его очага и его имени, соединяя свои права с его волей, а имущество свое — с его владениями. В залог чего жених жалует невесте махр в виде родового сапфира „Слеза Хорасана“ и сумму в восемь миллионов долларов обеспечения, переводимую на счет ее рода без права возврата…»
Перед глазами Дианы все поплыло.
Сто сорок две страницы. Английский текст был ловко подогнанным зеркалом, шедевром юридической казуистики, где термины брачного права были заменены корпоративными аналогами: «попечительство» вместо «опека мужа», «слияние активов» вместо «режим совместного имущества супругов», «единоразовый подъемный бонус» вместо… махра. Брачного дара невесте.
А в конце стояла статья о подсудности: «В случае возникновения любых споров толкование настоящего документа осуществляется исключительно по тексту оригинала на арабском языке верховным кадием личного суда правителя эмирата…»
Она сама подписала это. Собственной рукой. Размашисто и уверенно. В присутствии двух свидетелей-нотариусов шариатского суда.
— Ты… — Диана отшатнулась от стола, глядя на Дамира с ужасом и нарастающей яростью. — Ты подделал… Ты обманул меня! Это мошенничество! Это насилие над волей! Любой европейский суд признает этот контракт ничтожным за пять минут!
— Ни один европейский суд не имеет юрисдикции над личным статусом граждан эмирата на этой земле, — Дамир сделал шаг к ней. Его голос был спокойным, не знающим сомнений. — А сорок минут назад, пока ты ставила парафы на страницах, департамент натурализации по личному указу правителя оформил тебе подданство. Моя подпись стояла под прошением. Теперь ты Диана Шахин. Моя законная супруга перед законом этой страны, перед традициями моей семьи и перед Богом.
— Я не твоя вещь! — выкрикнула она, и слезы бессильного гнева обожгли глаза. — Ты купил меня?! Ты думаешь, если у тебя миллиарды, ты можешь заманить меня в ловушку, как дичь в силки?! Зачем?! Вокруг тебя вьются сотни женщин, готовых ползать на коленях за один этот камень! Зачем тебе этот цирк со мной?!
Дамир остановился в шаге от нее. Его лицо ожесточилось. Он резко протянул руку, перехватил ее за затылок, пальцы запутались в ее гладких каштановых волосах, и он заставил ее поднять лицо.
Диана замерла, чувствуя, как его дыхание обжигает ее губы.
— Потому что эти сотни женщин смотрят на мой кошелек, Диана, — прорычал он, и в его глазах полыхнула такая неприкрытая, голодная страсть, что у нее перехватило дыхание. — Они видят шейха, видят яхты, видят влияние. А год назад в Вене, на приеме в Хофбурге, когда пьяный австрийский дипломат опрокинул на тебя бокал и начал распускать руки, а я подошел, чтобы вмешаться… помнишь, что ты сделала?
Диана ошеломленно замолчала. Вена. Закрытый раут благотворительного фонда. Она была там в составе юридической делегации.
— Ты не стала строить глазки спасителю, — продолжал Дамир, его большой палец медленно, почти с мукой очертил контур ее нижней губы. — Ты размазала этого ублюдка тремя статьями австрийского уголовного кодекса так, что он сбежал из зала с серым лицом. А потом повернулась ко мне, посмотрела прямо в глаза и сказала: «Благодарю за готовность помочь, господин Шахин, но я привыкла защищать себя сама». И ушла. Даже не спросив, кто я такой.
Он наклонился еще ближе. Его голос стал глухим, хриплым, интимным.
— Я не спал три месяца, Диана. Твой чертов профиль стоял у меня перед глазами. Твой голос, твоя гордость, твой холодный, трезвый ум. Я привык, что мир падает к моим ногам. Но ты… ты бы никогда не пошла ко мне на свидание. Ты бы не приняла мои ухаживания, сочтя их прихотью восточного богача. Ты бы бежала от меня, выстроив свои дурацкие стены из европейских предрассудков.
— И поэтому ты решил запереть меня в клетку?! — сквозь зубы выдохнула она, пытаясь оттолкнуть его руками в твердую, как броня, грудь.
— Это не клетка. Это крепость, — отрезал Дамир. Он не отпустил ее. Напротив, его вторая рука легла ей на талию, прижимая ее тело к своему с сокрушительной силой. — Твой брат уже переведен на спецборт до Бостона. Лучшие хирурги Америки ждут его. Деньги на счетах клиники. Твой отец чист перед законом — все его долговые обязательства выкуплены и уничтожены. Ты получила все, за чем пришла. Но взамен я забрал тебя.
— Я никогда не буду спать с тобой, — ее голос дрожал от ненависти и слез. — Ты можешь надеть на меня это чертово кольцо, ты можешь запереть меня в своем дворце, но ты получишь только труп. Я никогда не стану твоей женой по-настоящему.
Дамир посмотрел на ее губы. Его зрачки расширились, заполнив всю радужку. На секунду Диане показалось, что он сорвется, что он возьмет свое прямо здесь, на этом столе, среди подписанных страниц контракта. Но он лишь тяжело сглотнул, усилием воли подавляя первобытный порыв.
Он медленно убрал руку с ее волос, разжал пальцы на ее талии и отступил на шаг.
— Я никогда не беру женщин силой, Диана, — произнес он с леденящим спокойствием. — Это против законов моей чести. Ты будешь жить в моем доме в Аль-Айне. У тебя будут лучшие покои, любые книги, любые бюджеты на благотворительность или науку. Ты можешь называть меня узурпатором, можешь ненавидеть меня, можешь бить посуду в моих гостиных. Но это кольцо останется на твоем пальце. И ты останешься здесь, со мной. До тех пор, пока сама не придешь в мою постель.
— Значит, я останусь здесь навечно, — с ледяным презрением бросила она, вытирая тыльной стороной ладони щеку, где темнела полоса от соленой слезы.
— Посмотрим, — Дамир развернулся и нажал кнопку интеркома на столе. — Саид, подготовь вертолет. Мы вылетаем в резиденцию.
Дворец «Каср аль-Нур» в оазисе Аль-Айн не походил на безвкусные золотые замки нефтяных нуворишей. Это был старинный форт из розового и охристого песчаника, бережно отреставрированный лучшими архитекторами мира. Он утопал в тени тысячелетних финиковых пальм, гранатовых садов и прохладных проточных каналов фаладж, по которым с гор Джебель-Хафит бежала чистейшая ледниковая вода.
Здесь время текло иначе.
Диане отвели отдельное крыло с выходом в закрытый внутренний сад, где цвели белые ночные жасмины и журчал фонтан из резного алебастра. Ей не запрещали выходить — она могла гулять по территории в сотни гектаров, ездить верхом на чистокровных арабских кобылах из королевской конюшни, пользоваться спутниковым интернетом и связываться с братом в Бостоне.
Операция прошла успешно. На третьей неделе ее заточения Саша впервые за два года встал на ноги при помощи экзоскелета. Когда он позвонил ей по видеосвязи, смеясь и плача одновременно, благодаря ее за этот «чудесный контракт с арабскими инвесторами», Диана сидела перед экраном планшета, закусив губу до крови, чтобы не разрыдаться в голос.
Она не сказала ему правду. Она не могла разрушить его надежду.
Сапфир на ее пальце стал ее личной Голгофой. Он был тяжелым, холодным и ослепительно прекрасным. Слуги во дворце обращались к ней исключительно «Ваше Высочество» или «госпожа Диана», склоняя головы с искренним благоговением. Никто не смотрел на нее как на пленницу. Для них она была законной повелительницей, женщиной, которую их грозный господин возвел на престол своего рода.
Дамир держал слово с пугающей, железной точностью.
Он не вторгался в ее покои. Он не искал случайных встреч в коридорах. Они виделись только за ужином на открытой террасе под бездонным черным куполом пустынного неба.
Эти ужины были настоящей дуэлью.
Диана приходила в простых европейских платьях с глухим воротом, с гладко зачесанными волосами, садилась напротив него и методично, изощренно атаковала его своим блестящим умом. Она критиковала его инвестиционные стратегии, находила уязвимости в его морских концессиях в Омане, цитировала международные прецеденты морского права, доказывая, что его юристы в Лондоне — бездари.
Она хотела разозлить его. Хотела, чтобы он сорвался, накричал, проявил слабость, доказав, что он всего лишь самодур с восточным эго.
Но Дамир не злился.
Напротив, с каждым ее едким замечанием в его глазах загорался все более яркий, восхищенный огонь. Он слушал ее, положив подбородок на сцепленные пальцы, спорил с ней на равных, парировал ее аргументы с филигранной точностью человека, читающего геополитику как открытую книгу. Он заказывал для нее редчайшие юридические трактаты семнадцатого века из библиотек Стамбула и Каира, просто чтобы увидеть, как вспыхнут ее глаза при виде старинных кожаных переплетов.
Она боролась не с ним. Она с ужасом понимала, что начинает бороться с собой.
Ее тело предавало ее. Каждый раз, когда его рука случайно касалась ее запястья при передаче документов, по ее коже пробегал электрический разряд. Каждый раз, когда он выходил из бассейна в лучах полуденного солнца — мокрый, с играющими под бронзовой кожей канатами мышц, со шрамом на левом бедре от пули, полученной в юности в Йемене, — ее дыхание сбивалось, а сердце пропускало удары.
Он был совершенным мужчиной: умным, безжалостно сильным во внешнем мире и пугающе терпеливым, внимательным и бережным рядом с ней.
Развязка наступила через два месяца, в конце ноября.
В оазис пришла большая дипломатическая неделя. Во дворец «Каср аль-Нур» съехались старейшины семей Залива, министры финансов и европейские послы на ежегодный закрытый прием в честь юбилея основания фонда Шахин.
Диана стояла перед зеркалом в своей гардеробной.
Амина, пожилая управляющая женской половиной дома, застегивала на ее спине молнию платья. Это было творение ливанского дизайнера: тяжелый, струящийся шелк цвета полуночной синевы, точно повторяющий оттенок фамильного сапфира на ее руке. Платье было строгим, закрывающим ключицы и запястья, но ткань облегала фигуру как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб ее тела. На плечи была накинута тончайшая шаль из серебряной органзы.
— Господин ждет вас у главной галереи, — тихо произнесла Амина, опустив глаза. — Вы затмите луну сегодня, госпожа.
Диана посмотрела на свое отражение. На пальце холодно горел сапфир. В ее глазах больше не было паники. Там застыло предчувствие бури.
Прием был великолепен. Мраморные аркады дворца сияли тысячами хрустальных огней, в воздухе плыли ароматы запеченного с шафраном ягненка, свежих роз и терпкого агарового дерева. Мужчины в традиционных парадных одеяниях с золотыми кинжалами на поясах и женщины в кутюрных нарядах, усыпанных бриллиантами, вели неспешные беседы.
Когда Дамир вошел в зал, держа Диану под руку, разговоры смолкли.
На нем был парадный черный бишт с золотой вышивкой по воротнику, подчеркивающий его исполинский рост и стать. Но он не смотрел на гостей. Его ладонь накрывала ее тонкие пальцы, покоящиеся на сгибе его локтя, с такой собственнической, безграничной нежностью, что даже самые скептичные старейшины невольно склоняли головы в почтительном приветствии.
Все шло безупречно, пока к ним не подошел лорд Кавендиш — крупный британский инвестор, бывший патрон той самой юридической фирмы, в которой Диана начинала свою карьеру три года назад. Человек скользкий, надменный и знавший цену чужим секретам.
— Какая неожиданная встреча, мисс Соколова… простите, госпожа Шахин, — протянул британец с ядовитой, тонкой усмешкой, окинув ее взглядом с ног до головы. — В Лондоне ходят удивительные слухи о том, какими методами Дамир Халидович закрывает кадровые вопросы. Еще полгода назад вы писали для меня меморандумы о защите прав меньшинств, а сегодня носите камни восточных деспотов. Во сколько же фунтов стерлингов обошлась шейху ваша хваленая европейская принципиальность?
Воздух вокруг них мгновенно застыл.
Двое охранников Дамира, стоявшие у колонн, неслышно шагнули вперед, их руки легли на рукояти скрытого оружия. Гости поблизости начали медленно отступать, чувствуя, как от фигуры Дамира Шахина повеяло смертельным холодом.
Челюсть Дамира окаменела. В его янтарных глазах вспыхнуло то самое беспощадное пламя, которое заставляло министров терять дар речи. Он медленно убрал руку Дианы со своего локтя и сделал полшага вперед, закрывая ее своим телом.
— Кавендиш, — произнес Дамир так тихо, что звук едва перекрывал шелест фонтана, но каждый слог был пропитан чистым ядом. — Твой чартерный рейс вылетает из аэропорта Абу-Даби через два часа. Если через сто двадцать минут твоя нога все еще будет касаться земли этой страны, я выкуплю твою компанию до открытия биржи в понедельник и пущу ее с молотка по частям. А тебя лично передам финансовой полиции за махинации с налогами в Гибралтаре, папки по которым лежат в моем сейфе уже три года.
Британец побледнел. Спесь слетела с его лица, как сухая штукатурка. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог выдавить ни звука.
И в этот момент Диана сделала то, чего не ожидал никто.
Она не спряталась за спину Дамира. Она шагнула вперед, поравнявшись с ним, и положила свою левую руку — ту самую, с сияющим фамильным сапфиром — прямо на лацкан парадного бишта мужа, демонстративно прижимаясь к его сильному плечу.
Она посмотрела на Кавендиша сверху вниз, и в ее серых глазах заплясали ледяные искры чистейшей, сокрушительной надменности.
— Вы ошиблись в оценке ситуации, милорд, — ее голос прозвучал чисто, звонко, разносясь по всей галерее. — Моя принципиальность осталась прежней: я работаю только с теми, кто превосходит меня по масштабу личности. А что касается цены… Мой муж не покупает женщин, Кавендиш. Он защищает тех, кто принадлежит ему по праву равного. А вам советую поторопиться: в пустыне ночью плохая видимость, а опоздать на рейс из-за внезапного банкротства было бы вдвойне прискорбно.
Она повернулась к Дамиру, улыбнулась ему мягкой, сияющей улыбкой любящей женщины и добавила на безупречном арабском:
— Пойдем, хабиби. Здесь слишком душно.
Она почувствовала, как под ее пальцами дрогнуло тело Дамира. Огромный, несокрушимый человек на мгновение потерял дыхание. В его глазах отразился такой дикий, ослепительный восторг, словно перед ним распахнулись врата небес.
Он перехватил ее руку, поднес ее пальцы к своим губам и поцеловал — прямо в холодный сапфир, а затем в чувствительную кожу запястья, где бешено кололся ее пульс.
— Идем, — выдохнул он.
Они покинули прием через двадцать минут, не дожидаясь финала.
Электрокар доставил их в уединенное крыло дворца. Ночь была прохладной, ветер с гор шевелил кроны пальм, принося аромат цветущего миндаля и дикого чабреца.
Они вошли в ее покои. Слуги исчезли по мановению руки Дамира. Тяжелые двери закрылись, отсекая шум внешнего мира.
Диана стояла посреди освещенной свечами комнаты, спиной к нему, тяжело переводя дыхание. Сердце колотилось в горле. Маска светской львицы слетела, оставив лишь обнаженные нервы и томительное, пьянящее напряжение, сгустившееся между ними до предела.
Она услышала, как он сбросил на кресло тяжелый бишт. Его шаги приблизились.
Дамир остановился прямо за ее спиной. Он не прикасался к ней, но жар его тела ощущался сквозь тонкий шелк платья.
— Почему ты это сделала? — спросил он хрипло. В его голосе больше не было властности. Там была жажда. Мучительная, невыносимая жажда правды. — Ты могла промолчать. Ты могла позволить ему оскорбить меня. Ты могла сказать всем, что я держу тебя в плену.
Диана медленно повернулась к нему.
Ее глаза блестели в полумраке комнаты. Она посмотрела на его широкие плечи, на расстегнутый ворот рубашки, на темную жилку, бьющуюся у него на шее.
— Потому что никто не имеет права говорить так с моим мужем, — тихо ответила она. — Даже если этот брак начался с чудовищного обмана.
Дамир замер. На его лице отразилась внутренняя борьба. Медленно, словно борясь с самим собой, он опустил руку во внутренний карман рубашки и извлек оттуда сложенный вчетверо лист плотной бумаги с золотой гербовой печатью верховного суда эмирата.
Он протянул его ей.
— Что это? — спросила она, не притрагиваясь к листу.
— Безоговорочное аннулирование Никаха, — глухо произнес Дамир. Каждое слово давалось ему с физической болью. — Подписано верховным кадием сегодня утром. Без даты. Если ты поставишь свою подпись прямо сейчас, контракт перестанет существовать. Брачный дар останется у тебя. Счета твоей семьи останутся неприкосновенными. Завтра утром мой самолет доставит тебя в любую точку планеты. В Лондон. В Париж. В Петербург.
Диана посмотрела на документ. Затем подняла глаза на мужчину, стоявшего перед ней.
Он отдавал ей свободу. Сам. Без условий, без шантажа, без угроз. Человек, который держал в руках судьбы сотен людей, стоял перед ней с обнаженной душой, готовый разорвать собственное сердце, потому что не мог больше видеть ее пленницей.
— Ты отпускаешь меня? — прошептала она.
— Я люблю тебя, Диана, — произнес он, и это признание прозвучало как выстрел в тишине комнаты. — Я полюбил тебя в ту первую секунду в Вене. Я вел себя как варвар, я загнал тебя в угол, потому что думал, что только так смогу удержать солнце в своих руках. Но ты не вещь. И ты не моя собственность. Если в твоем сердце нет ничего, кроме ненависти ко мне… подпиши этот лист. И уходи.
Он протянул ей золотую перьевую ручку — ту самую, которой два месяца назад она перечеркнула свою прежнюю жизнь.
Диана смотрела на ручку. Затем перевела взгляд на свою левую руку.
Сапфир «Слеза Хорасана» больше не казался ей холодным. Он впитал тепло ее тела, он стал частью ее существа. Она вспомнила эти два месяца: бесконечные разговоры до рассвета, его уважение к ее уму, его бережность, его немую, всепоглощающую защиту, закрывшую ее и ее семью от любых невзгод этого мира.
Она думала, что подписывала трудовой рабский контракт.
А подписала приговор своему собственному одиночеству.
Диана медленно подняла правую руку. Но вместо того, чтобы взять ручку, ее пальцы легли на ладонь Дамира, сжимая ее.
Она отвела его руку с документом в сторону.
А затем подняла глаза — полные слез, но абсолютно ясные, сияющие тем самым светом, который он искал по всему миру.
— Ты действительно думаешь, господин Шахин, что я потратила два месяца на изучение структуры твоих активов только для того, чтобы бросить их на растерзание твоим лондонским юристам? — сквозь слезы и улыбку спросила она.
Дамир застыл, боясь поверить, боясь шелохнуться:
— Диана…
Она шагнула вперед, сокращая последнее разделявшее их расстояние. Ее руки поднялись, обвивая его сильную, горячую шею. Она прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его сердце сбивается с ритма, срываясь в безумный, счастливый галоп.
— Мой контракт действительно был ошибкой, Дамир, — прошептала она прямо в его зовущие, полуоткрытые губы. — Потому что в нем не было прописано главное условие.
— Какое? — выдохнул он, и его сильные руки в шоке, а затем с неистовой, сокрушительной нежностью сомкнулись на ее талии, прижимая ее к себе так, словно он хотел растворить ее в своей плоти.
— Пункт о том, что я люблю тебя, — ответила она. — И что этот сапфир останется на моем пальце до последнего удара моего сердца.
Дамир издал глухой, хриплый стон, в котором смешались два месяца невыносимой муки и бесконечное, ослепительное торжество.
Лист с аннулированием брака выпал из его пальцев, медленно спланировав на персидский ковер под их ногами, забытый и ненужный.
Его губы накрыли ее губы.
Это был поцелуй, в котором сгорели все остатки сомнений, страха и гордости. Горячий, пьянящий, как старое вино Шираза, пахнущий ладаном и ночным ветром. Диана застонала, запуская пальцы в его густые темные волосы, отдавая ему всю накопленную нежность, всю страсть, которую так долго прятала под маской ледяного юриста.
Он подхватил ее на руки с легкостью, словно она была сделана из шелка и лепестков жасмина, и понес к широкому ложу под балдахином из самаркандской парчи.
Сапфир на ее пальце мерцал в полумраке спальни глубоким, вечным, королевским светом.
Ловушка захлопнулась. Но теперь это не имело значения.
Потому что там, где гордость сдается на милость истинной любви, плен становится единственной свободой, ради которой стоит жить.
