Он сидел у потухшего очага, перебирая пальцами холодную цепь. Звенья тихо позвякивали, и этот звук отдавался в тишине хоббичьей норы, как эхо далекого колокола. Фродо не нужно было вынимать его — он и так знал каждый изгиб, каждую царапину на гладкой поверхности, каждый перелив золотого сияния, которое, казалось, исходило изнутри самого металла. Кольцо спало, завернутое в старый носовой платок, но его присутствие ощущалось кожей, воздухом, каждым вдохом.
Бильбо оставил его два месяца назад, исчезнув в ночи после шумного праздника, и с тех пор тишина Средиземья для Фродо изменила свою природу. Раньше она была наполнена шелестом листвы, пением дроздов на яблоне, размеренным тиканьем часов на каминной полке. Теперь к этим звукам примешивалось нечто иное — безмолвный, настойчивый зов, похожий на воспоминание о забытой мелодии. Иногда ему казалось, что он слышит биение сердца, но не своего. Оно было медленным, древним и бесконечно терпеливым.
За окном сгущались сумерки. Шир готовился ко сну: последние лучи солнца золотили верхушки холмов, ветер стихал, укладывая траву до утра. Фродо поднялся, сунул руку в карман жилета и нащупал кольцо. Металл всегда был теплым, словно хранил жар чужой ладони. Он провел большим пальцем по ободку, и в голове на мгновение все замерло — мысли остановились, сердце пропустило удар, а мир съежился до размеров этого крошечного предмета, такого легкого и одновременно неподъемного, как скала.
Он не стал его надевать. Захлопнул крышку карманных часов разума, одернул руку и отвернулся к окну. В стекле отразилось его лицо — осунувшееся, с тенью под глазами, которых он сам не узнавал в последние недели. Ему было тридцать три, возраст совершеннолетия по хоббичьим меркам, но в этом отражении он видел кого-то гораздо старше. Кольцо не старило тело. Оно выедало что-то другое — ту беззаботную легкость, с которой он когда-то бегал по рощам, читал стихи у ручья и мечтал об эльфийских гаванях.
Гэндальф не появлялся с тех пор. Его предупреждения звучали в памяти отрывисто и зловеще: «Храни его в тайне. Береги его. Никому не показывай». Но ни один мудрец не сказал Фродо, как беречь себя от него. Как спать, зная, что под подушкой лежит нечто, чье имя боятся произносить даже деревья. Как улыбаться соседям, обсуждая урожай тыкв, когда в голове пульсирует черная кровь Мордора, а перед глазами встает огненный глаз — вертикальный зрачок, пронизывающий камень, плоть и саму душу.
Первое время он пытался забыться в привычных делах. Перебирал бумаги Бильбо — старые карты, черновики «Алой Книги», письма из Ривенделла с изящной эльфийской вязью. Садовник Сэм заходил по вечерам, они пили чай с медом, говорили о драконах и троллях — о далеких, книжных чудесах, которые теперь казались детскими сказками. Но посреди разговора Фродо вдруг замолкал, уставившись в одну точку, и Сэм осекался, ожидая, когда хозяин вернется из неведомого далека. А тот в эти минуты был далеко — брел по выжженной равнине под пепельным небом, вдыхал серный дым, слышал скрежет металла и гортанные крики на Черном Наречии.
— С вами все в порядке, господин Фродо?
— Да, Сэм. Просто задумался. О Бильбо.
Сэм кивал, но в его честных карих глазах росло беспокойство. Он чувствовал перемену острее других, потому что любил Фродо той преданной, бесхитростной любовью, которая не требует объяснений, а просто тихо страдает рядом.
Фродо не лгал Сэму — он действительно думал о Бильбо. Но не о том Бильбо, что укатил в Ривенделл, а о том, что оставил здесь, в Бэг-Энде, вместе с кольцом. О странной вспышке гнева, исказившей лицо дядюшки, когда Гэндальф настоял на том, чтобы тот оставил сокровище. О том, как пальцы старика скрючились, точно когти, как голос сорвался на шипение, как на миг проступило что-то хищное, жадное, не-хоббичье. А потом все прошло, и Бильбо заплакал, уронив голову на грудь волшебника, освобожденный и разбитый одновременно. Но Фродо запомнил этот миг. Запомнил и теперь видел его снова и снова, и страшнее всего было то, что он начинал понимать Бильбо. Понимать, почему так трудно было разжать пальцы.
Той ночью ему приснился сон — или это был не сон, а одно из тех видений, которые Кольцо насылало на него, когда защита сознания истончалась. Он стоял на вершине черной башни, и ветер рвал его плащ, а внизу простиралось море. Но не живое, синее, пахнущее солью, а мертвое, серое, вязкое, как ртуть. Над водой стелился туман, и в нем двигались тени — бесчисленные фигуры, закутанные в саваны, с пустыми глазницами. Они тянули к нему руки, но не доставали, потому что были скованы цепями, уходившими глубоко под воду. И из глубины доносился голос — низкий, вибрирующий, идущий не через уши, а прямо в кости.
«Ты несешь меня. Ты мой. Ты будешь мной».
Фродо проснулся в холодном поту. Рука сама метнулась к груди, туда, где на цепочке висело кольцо. Оно было ледяным. Впервые за все время — ледяным, обжигающим холодом, какой бывает у металла, пролежавшего ночь в снегу. Он сжал его в кулаке, пытаясь согреть, и тут же почувствовал ответное тепло, разлившееся от ладони до самого плеча. Благодарное тепло. Словно кольцо радовалось его прикосновению.
Вот тогда-то Фродо впервые по-настоящему испугался. Не абстрактного страха перед Врагом или орками, не тревоги за судьбу Средиземья — а конкретного, липкого, животного ужаса перед тем, что происходило с ним самим. Он понял, что кольцо не просто предмет, не просто магический артефакт, который нужно уничтожить. Это было живое присутствие. Оно имело волю, желания, и самое страшное — оно начало испытывать к нему чувства. Или заставляло его верить в это.
Следующие дни прошли как в тумане. Фродо пытался оставить кольцо дома, уходя гулять, но уже через час начинал нервничать, пальцы дрожали, мысли путались, и он бежал обратно, задыхаясь, чтобы убедиться, что оно на месте. Однажды он положил его в шкатулку, запер на ключ, а ключ забросил в дальний ящик комода. Ночью он не выдержал, разбил шкатулку молотком и, достав кольцо, ощутил такой прилив облегчения и почти физического удовольствия, что его затошнило от отвращения к себе.
— Гадкое создание, — прошептал он, повторяя слова Горлума, о котором рассказывал Гэндальф. — Жалкое, гадкое создание.
Но он уже не мог определить, к кому обращается — к кольцу или к себе.
Сэм заметил, что хозяин перестал есть. Мериадок и Перегрин, забежавшие на огонек из Бакленда, нашли его сидящим в библиотеке перед раскрытой книгой, которую он не перелистывал уже час. Они подняли шум, позвали Сэма, и втроем устроили импровизированный ужин с элем, сыром и яблочным пирогом, пытаясь растормошить друга. Фродо улыбался — той самой улыбкой, которая не затрагивает глаз и напоминает скорее гримасу вежливости, натянутую поверх пустоты. Он пил эль, смеялся шуткам Пиппина, даже подпевал хоббичьим песням, но часть его сознания оставалась прикованной к кольцу, лежавшему в кармане. Оно пульсировало в такт сердцу. Или это сердце стучало в такт его пульсации? Фродо уже не различал.
В тот вечер, провожая гостей, он стоял на пороге Бэг-Энда и смотрел, как трое хоббитов уходят по извилистой дорожке, освещенной луной. Пели сверчки, пахло свежескошенной травой, где-то лаяла собака. Шир был таким же, как всегда — мирным, сонным, безопасным. Таким, каким его создали поколения хоббитов, не знавших великих войн и темных властелинов. Фродо вдруг остро, до боли в груди, позавидовал им. Они уйдут домой, лягут в теплые постели и будут спать без сновидений, без голосов, без огненного глаза, сверлящего затылок. А он останется здесь, с этим грузом, и никогда, никогда больше не сможет быть просто Фродо Бэггинсом из Хоббитона.
Он вернулся в дом, запер дверь, прошел в спальню. Кольцо лежало на прикроватном столике, и лунный свет играл на его поверхности, создавая иллюзию сияния. В этом свете оно выглядело прекрасным — совершенная форма, безупречная гладкость, глубина, в которой можно было утонуть. Фродо смотрел на него, и ему вдруг показалось, что он видит в нем нечто большее, чем просто золото. Он видел ответы на все вопросы, видел силу, способную изменить мир, видел любовь — темную, всепоглощающую, но надежную и вечную. Кольцо обещало никогда не покинуть его.
— Ты лжешь, — сказал Фродо вслух. — Ты всех покидаешь. Ты предаешь.
«Я не предаю, — казалось, отвечала безмолвная мысль, внедренная в его разум. — Меня предают. Исилдур предал меня, не сумев использовать мою силу. Деагол хотел отдать меня другому. Горлум спрятал меня в пещере. Я лишь хочу, чтобы меня несли. Я хочу быть с тем, кто понимает меня».
Фродо засмеялся — хриплым, недобрым смехом, который его самого напугал. Он говорил с кольцом. Он оправдывался перед ним. Он, хоббит, беседовал с обручем металла, выкованным во тьме Мордора тысячи лет назад. Безумие подступало мягко, крадучись, словно кошка, но когти у него были острые.
— Я уничтожу тебя, — прошептал он. — Я брошу тебя в огонь.
Кольцо не ответило, но Фродо почувствовал нечто вроде печальной, всепонимающей усмешки. Оно знало его лучше, чем он сам. Знал каждый страх, каждое тщеславное желание, каждую слабость. Оно играло с ним.
Неделю спустя прибыл Гэндальф. Он появился на рассвете, когда дымка еще стелилась над полями, а роса бриллиантами сверкала на паутине. Фродо увидел его из окна — высокая фигура в сером плаще, с посохом в руке, быстро идущая по дороге. Сердце сжалось в предчувствии перемен, и одновременно в нем шевельнулся страх. Страх, что волшебник захочет забрать кольцо.
Фродо опустил взгляд. Кулак, сжимавший подоконник, побелел. Несколько секунд он боролся с желанием схватить кольцо, надеть его и исчезнуть. Исчезнуть в том холодном, сумеречном мире, который открывался всякий раз, когда золотой ободок скользил на палец, и где не было ни волшебников, ни Врага, а только бесконечная, зыбкая реальность и громоподобный шепот Тьмы, звучащий как обещание вечного покоя.
Он пересилил себя и пошел открывать дверь.
Гэндальф вошел, и в его присутствии Бэг-Энд словно наполнился светом и запахом дальних странствий. Волшебник пригнулся под низкой притолокой, отставил посох и долго, пристально вглядывался в лицо Фродо. Его глаза под кустистыми бровями были глубокими, как колодцы времени, и печальными, как небо над выжженной пустошью.
— Ты изменился, Фродо Бэггинс, — произнес он наконец. Голос его звучал не грозно, но тяжело, как камень, скатывающийся в пропасть.
— Здесь не с кем говорить о погоде, — ответил Фродо, пытаясь сохранить легкость, но губы не слушались.
Гэндальф прошел в гостиную, сел в кресло, которое когда-то любил Бильбо, и вынул из кармана длинную трубку. Молча набил ее, раскурил. Фродо стоял напротив, не зная, куда девать руки. Левая сама тянулась к карману жилета.
— Дай мне его, — сказал вдруг Гэндальф. Тихо, но с такой властностью, какой Фродо никогда раньше не слышал.
— Что дать?
— Ты знаешь что. Дай мне кольцо, Фродо.
Повисла долгая пауза. Фродо показалось, что стены комнаты накренились, а воздух сгустился до состояния воды. Он стоял, парализованный, и в голове его билась одна-единственная мысль: «Не отдам. Оно мое». Эта мысль была чужой и одновременно до боли своей. Она поднималась откуда-то из живота, из самых темных глубин, о существовании которых он и не подозревал.
— Я… я не могу, — выдавил он.
— Можешь. Протяни руку.
И Фродо, превозмогая внутреннее сопротивление, напоминавшее попытку вырвать из груди собственное сердце, вытащил кольцо. Оно лежало на его ладони — маленькое, совсем не страшное на вид, обычное золотое колечко. Но Гэндальф смотрел на него, как смотрят на ядовитую змею, готовую к броску.
— Брось его в огонь, — велел он.
— Зачем?
— Брось.
Фродо подошел к камину. Угли еще краснели под слоем пепла. Он разжал пальцы — и не смог. Рука не слушалась. Мышцы свело судорогой, ладонь приклеилась к металлу. Прошла минута, другая. Пот выступил на лбу, дыхание сделалось хриплым. Он боролся с самим собой, и это было страшнее любой схватки с видимым врагом.
— Я не могу, Гэндальф! — почти выкрикнул он, и в этом крике было отчаяние человека, осознающего свое рабство. — Оно держит меня. Оно всегда меня держит. Я без него — ничто. Понимаешь? Когда я его снимаю, мир становится серым, бессмысленным, пустым. Только оно дает мне чувство полноты. Только с ним я настоящий.
Гэндальф подошел, накрыл своей огромной ладонью его сжатую в кулак руку. Тепло волшебника потекло сквозь кожу, пробиваясь к самым костям.
— Оно лжет тебе, Фродо, — сказал он мягко. — Это не полнота, это зависимость. Это цепь, а не сила. Ты не настоящий с ним — ты настоящий без него. Оно лишь отражает твои страхи и желания, как темное зеркало. Та любовь, что ты чувствуешь — не твоя, это его голод, переодетый в одежды привязанности.
— Но я… я люблю его, — тихо, стыдясь собственных слов, признался Фродо. — Я знаю, что это грех, что это мерзость, но я люблю его так, как не любил никого и никогда. Оно — часть меня. И я часть его. Если его бросить в огонь, я стою вместе с ним. Я умру.
Гэндальф тяжело вздохнул, опускаясь на корточки, чтобы быть вровень с лицом хоббита.
— Да, — сказал он просто. — Ты умрешь. Часть тебя умрет. Та часть, которая отравлена, изъедена, искалечена. Но другая часть — та, что есть истинный Фродо Бэггинс, сын Дрого, племянник Бильбо, хоббит из Шира, — она останется. Истерзанная, но живая. Никто не проходит через такую потерю без шрамов. Но шрамы можно носить, а цепь — нет. Цепь рано или поздно утянет в бездну.
Фродо плакал. Беззвучно, не стыдясь слез, которые прокладывали дорожки по щекам. Он плакал обо всем — о потерянном покое, о Бильбо, о себе прежнем, который уже никогда не вернется, о том странном, мучительном, извращенном чувстве, которое он испытывал к источнику собственной гибели. Потому что Гэндальф был прав: это была не любовь. Любовь освобождает. Привязанность к Кольцу порабощала, обезличивала, превращала в голем, движимый чужой волей. Но назвать это иначе он не мог — слишком сильным, слишком всепроникающим было это чувство.
— Я помогу тебе, — молвил волшебник. — Ты не понесешь его один. Всегда есть те, кто разделит бремя. Твоя верность, твоя доброта, твоя способность любить настоящей любовью — вот что сильнее кольца, а не твоя способность противостоять ему в одиночку. Ты думаешь, что ты слаб, потому что привязан к нему. Но посмотри: ты держишь его уже много месяцев и остался собой. Исилдур пал в первый же час. Смертные люди, воины короли — они ломались под его властью, как сухой тростник. А ты, маленький хоббит, все еще говоришь со мной, все еще плачешь, все еще помнишь имя своей матери и вкус яблочного пирога. Это не слабость, Фродо. Это чудо.
Фродо поднял на него заплаканные глаза. В них читалась мука, но где-то глубоко, на самом дне, затеплился слабый, но живой огонек.
— Я должен уничтожить его, — произнес он. Это был не вопрос. — Не просто отдать, не просто спрятать, а уничтожить. Ты хочешь, чтобы я понес его в Мордор.
— Я ничего не хочу, — ответил Гэндальф с болью. — Я лишь говорю тебе то, что знаю. Единственный способ разорвать эту связь — бросить кольцо в Ородруин, откуда оно пришло. Тогда оно погибнет, а с ним — и его власть над тобой. Ты будешь свободен. Или будешь мертв, если свобода окажется невыносимой. Таков риск.
— Я пойду, — сказал Фродо. Губы его дрожали, но голос окреп. — Я пойду в Мордор. Только… пообещай мне одну вещь.
— Какую?
— Когда я не смогу идти — а я не смогу, Гэндальф, я знаю это, — когда оно высосет из меня последние силы, когда я упаду на камни и поползу, как Горлум, как животное, когда я забуду, зачем иду, и захочу лишь одного — сохранить его у себя навсегда… Тогда ты или кто-то другой сделаете то, что должны. Вы отнимете его у меня. Даже если я буду кричать, даже если прокляну, даже если попытаюсь убить. Сделайте это. Потому что я сам этого хочу сейчас. Сейчас, пока я еще я.
Гэндальф склонил седую голову. На его лице отразилась такая скорбь, какой Фродо не видел ни у кого из живущих.
— Обещаю, — тихо вымолвил он.
В камине щелкнуло прогоревшее полено, выбросив сноп искр. За окном занимался день. Розовый свет разливался по небу, заливая Шир золотом и лазурью. Где-то запел жаворонок. Фродо опять взглянул на кольцо, лежавшее на ладони. Теперь оно не казалось ни прекрасным, ни любящим — только тяжелым, до дрожи в руке тяжелым.
— Что ж, — сказал он, и на губах его появилась слабая тень той улыбки, которую помнил весь Хоббитон. — Пора собираться в дорогу. Сэм мне этого не простит, если я уйду один.
— Сэм мне этого тоже не простит, — согласился Гэндальф, и в его глазах, поверх печали, мелькнуло что-то очень похожее на гордость.
Фродо спрятал кольцо в карман, но на этот раз впервые не погладил его сквозь ткань, не попрощался мысленно. Он просто принял…
