Ночь за окном была чернильно-чёрной, хоть глаз выколи, и только далёкие звёзды, рассыпанные по небу, как случайные искры, напоминали о том, что мир не кончается за стенами этой комнаты. Я лежала без сна уже третий час, слушая, как ветер швыряет дождь в стёкла, и думала о том, что такое смерть. Не в философском смысле — я не была настроена философствовать в три часа ночи. Скорее, в самом прямом, физическом: что чувствует человек, когда сердце останавливается, когда последний вздох покидает лёгкие, когда сознание гаснет, как перегоревшая лампочка? Я думала об этом не потому, что была больна или собиралась умирать.
Я думала об этом, потому что любила вампира. И чем ближе мы становились, чем реальнее делалась перспектива однажды перейти черту, тем чаще я задавала себе вопросы, на которые никто не мог ответить. Эдвард отмалчивался или отделывался общими фразами. Карлайл, наш семейный доктор и мудрец, отвечал охотнее, но и в его ответах была та особая, уклончивая мягкость, которая свойственна людям, пережившим слишком многое, чтобы быть до конца откровенными. А я хотела правды. Той самой, неудобной, страшной, от которой перехватывает горло.
Форкс в ту осень был особенно дождлив, что, впрочем, никого не удивляло. Дождь здесь был не погодой, а состоянием души — вечным, монотонным, успокаивающим. Я привыкла к нему, как привыкают к старому шраму: не замечаешь, пока не заденешь. Моя жизнь с Калленами вошла в спокойное русло после всех потрясений с Вольтури и армией новорождённых. Эдвард сделал мне предложение, и я согласилась, хотя вопрос о моём превращении оставался открытым. Он настаивал на свадьбе, я настаивала на укусе, и мы застряли в этом клинче, как два упрямых борца.
Но помимо этих внешних переговоров была и внутренняя работа: я пыталась понять, кем я стану, когда перестану быть человеком. Не снаружи — снаружи всё было ясно: кожа станет холодной и твёрдой, глаза нальются золотом или красным, голос сделается музыкальным. А внутри? Останется ли во мне та Белла Свон, которая спотыкается на ровном месте, краснеет от неловких комплиментов и любит своего отца так сильно, что не может читать его мысли, но чувствует его тревогу за километр? Или родится кто-то другой, кто посмотрит на эту Беллу как на чужую?
В ту ночь я не выдержала. Накинула куртку прямо на пижаму, сунула ноги в ботинки и выскользнула из дома, стараясь не скрипеть половицами. Мой пикап завёлся с третьего раза, и я выехала на пустое шоссе, разбрызгивая лужи. Через полчаса я уже стояла перед дверью дома Калленов — белого, залитого светом, словно он ждал гостей в любое время суток. Меня встретила Эсме, её глаза были полны той тёплой материнской заботы, от которой у меня всегда немело в горле. Она не спросила, зачем я приехала в такой час. Просто обняла и провела в гостиную, где уже сидел Карлайл с книгой в руке. Он поднял голову, и я увидела в его взгляде то же выражение, что и всегда: спокойное, внимательное, чуть-чуть печальное.
— Белла, — сказал он, откладывая книгу, — не спится?
— Не сплю, — призналась я. — Думаю.
Он кивнул, и я поняла, что он давно ждал этого разговора. Может быть, не в три часа ночи, но ждал. Эсме тихо удалилась, оставив нас вдвоём, и я села в кресло напротив Карлайла, поджав ноги и чувствуя себя маленькой девочкой, пришедшей к директору с важным вопросом. Он не торопил меня. Просто сидел и ждал, сложив руки на коленях, и от него исходила та особая, почти осязаемая теплота, которая всегда поражала меня в нём. Вампир, который пахнет не кровью, а антисептиком и старыми книгами. Вампир, который спасает человеческие жизни уже четвёртое столетие.
— Я хочу поговорить о переходе, — сказала я наконец. — Не о том, как это происходит физически. Об этом я читала. Я хочу знать, что чувствует человек. Что он видит. Что он теряет.
Карлайл долго молчал. За окном шумели деревья, и тени от них колыхались на стене, как живые. Потом он заговорил, и его голос был тихим, как шелест страниц.
— Я расскажу тебе о своём переходе, — сказал он. — Я не часто это делаю. Но, возможно, это поможет.
Он родился в Лондоне в 1640 году, в семье священника, и это само по себе было удивительно. Я пыталась представить его — не таким, как сейчас, а обычным человеком, с кровью, бегущей по жилам, с сердцем, которое билось. Он был молодым, полным веры и рвения, и когда в городе началась охота на ведьм, он пошёл за отцом, помогая выискивать «одержимых». Однажды они выследили старого отшельника, жившего в подземелье, и напали на него. Старик оказался не ведьмой, а вампиром, и в схватке он укусил Карлайла. Тот не умер, но и не остался живым в прежнем смысле.
— Первое, что я почувствовал после превращения, — это боль, — говорил Карлайл, глядя куда-то в окно. — Не физическую. Физическая пришла позже, когда тело начало меняться. Нет, первой была боль души. Я верил, что мой Бог отвернулся от меня. Что я стал чудовищем, которому нет места ни в мире живых, ни в мире мёртвых. Я пытался покончить с собой — прыгал с колокольни, топился в реке, подставлял грудь под пули. Но тело каждый раз восстанавливалось, и я понял, что смерть мне не дана. Тогда я ушёл в леса и жил там, питаясь крысами и прячась от людей. Это продолжалось годы, десятилетия. Я не считал.
— А что изменилось? — спросила я.
— Встреча, — он улыбнулся. — Я встретил одного человека. Старого врача, который лечил бедных в деревушке у подножия Альп. Он умирал от чумы, и я пришёл к нему, потому что почувствовал его боль за полмили. Я хотел помочь, но не знал как. Он посмотрел на меня — на чудовище с красными глазами — и сказал: «Ты можешь спасать. Ты должен». И я попробовал. Сначала просто приносил еду больным. Потом начал читать медицинские книги. Потом, много лет спустя, поступил в университет. И с каждым спасённым человеком тьма внутри меня отступала.
— Значит, это выбор? — спросила я. — Не природа, а выбор?
— И то, и другое. Природа даёт нам силу и голод. Но то, как мы с этим живём, — это выбор. Эдвард выбрал защищать тебя, даже ценой собственного покоя. Джаспер выбрал бороться со своей жаждой, хотя ему труднее всех. А ты… ты выбираешь стать одной из нас, зная, что это навсегда.
Я задумалась. В его словах была правда, но она не успокаивала, а скорее заставляла думать ещё напряжённее. Я вспомнила, как впервые увидела семью Калленов — они сидели в школьной столовой, прекрасные и недоступные, как боги из другого мира. Тогда я и представить не могла, что однажды буду сидеть с одним из них в три часа ночи и обсуждать природу души. Теперь это стало моей реальностью.
— А что вы чувствуете сейчас? — спросила я. — Ну, там, внутри. Вы всё ещё считаете себя чудовищем?
Карлайл помолчал, и я увидела, как его пальцы чуть сильнее сжали подлокотник.
— Иногда, — признался он. — В операционной, когда я держу в руках чьё-то сердце, я чувствую себя почти человеком. Но когда я слышу запах крови и понимаю, что моё тело реагирует на него не как у врача, а как у хищника, — тогда я вспоминаю, кто я. Это не проходит. Но становится легче. Привычка, знаешь ли, — великая вещь.
— Но вы не сдались. Вы не перестали быть врачом.
— Не перестал. Потому что, если я перестану, тьма победит. А я слишком упрям, чтобы позволить ей это.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от того мальчика из XVII века, который верил в Бога и хотел спасать души. Я вдруг остро почувствовала, как много он пережил. Четыре столетия — это не просто цифра. Это миллион рассветов, миллион ночей, миллион лиц, которые появлялись и исчезали, пока он оставался. И при этом он сохранил способность любить, сострадать, надеяться. Это было чудом. Гораздо большим, чем способность превращаться в летучую мышь или читать мысли.
В комнату вошёл Эдвард. Он, видимо, почувствовал, что я здесь, и не смог остаться в стороне. Он сел рядом со мной, взял мою руку и прижал к своей груди — холодной, но такой родной. Я посмотрела на него, на тени, залёгшие под его глазами, на вечно встревоженное выражение лица, и вдруг поняла: он тоже боится. Не за себя — за меня. За то, что я потеряю, став вампиром. За то, что я возненавижу его потом, когда пойму, от чего отказалась.
— Белла, — тихо сказал он, и я услышала в его голосе ту же боль, что и у его отца, — я не хочу, чтобы ты страдала. Я лучше проведу с тобой пятьдесят лет и отпущу, чем обреку на вечность мук.
— А кто сказал, что вечность — это мука? — возразила я. — Карлайл вот не мучается. Эсме не мучается. Элис вообще счастлива. Может, дело не в том, кем мы становимся, а в том, как мы это принимаем?
Эдвард промолчал, но я видела, что он обдумывает мои слова. Он всегда всё обдумывал слишком долго — это было его проклятием. Но я не торопила. У меня, в конце концов, тоже была вечность впереди.
Карлайл поднялся и подошёл к окну. За стеклом дождь наконец стих, и в разрывах облаков показался край луны — бледный, как старая монета. Он долго смотрел на небо, а потом обернулся к нам.
— Когда-то, — сказал он, — я верил, что душа — это то, что даётся Богом при рождении и забирается после смерти. Теперь я думаю иначе. Душа — это не вещь. Это то, что мы создаём сами. Каждым поступком, каждым выбором, каждым словом. И если ты, Белла, выберешь стать вампиром, твоя душа не исчезнет. Она просто… переедет в новый дом.
— Как переезд из Финикса в Форкс? — усмехнулась я.
— Примерно, — улыбнулся он. — Только дождя будет меньше.
Эдвард не выдержал и рассмеялся, и от этого звука мне стало легко. Я поняла, что не зря приехала. Что этот разговор — один из тех, которые остаются с тобой на всю жизнь. Или на вечность.
Когда я вернулась домой, солнце уже вставало. Чарли ещё спал, и в доме было тихо. Я залезла под одеяло, чувствуя себя странно спокойной, и закрыла глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояло лицо Карлайла — спокойное, мудрое, с лёгкой тенью печали в уголках губ. Я думала о том, что он сказал о душе. И о том, что выбор — это не приговор, а возможность. И что даже в самом тёмном мире, полном монстров и искушений, можно найти свет. Если, конечно, знать, где искать.
